Василий Дворцов - Аз буки ведал

• Название: Аз буки ведал
• Автор: Василий Дворцов
• Жанр: Русская классическая проза

---

Утром Анюшкин не встал. Он спал, а корова орала благим матом. На остатках генетической памяти Глеб принес ей воды. Она подозрительно, долго нюхала ведро. Потом все же выпила и снова заорала. Глеб жалобно попробовал разбудить хозяина. Тот спал почти не дыша, жутко сморщившись, поджав к себе ручки и ножки. У него что-то внутри болело. "Да пошла ты!" Глеб открыл косую, измазанную засохшим навозом калитку, и корова, удивленно оглядываясь, пошла в лес, на что-то жалуясь всему свету. "Ну да, я тебя подоить забыл. Прости, но чего не умею, того не умею". Так. Теперь лайки. Они вдруг приблизились. Вдруг не чурались. Они просто не спускали с него глаз и даже унизительно подвиливали чужаку своими скрученными хвостами. Что делать? Что варить? Но стоп! Где же он прочитал, что хищникам необходимо один день в неделю поголодать? Даже львов в зоопарке по понедельникам не кормят. А для собак разгрузка была назначена на сегодня. Ясно! Умные лайки поняли, повздыхали и убежали в лес ловить мышей. Теперь что еще? Все? Замечательно! Так он ловко расправился с хозяйством и мог совершенно спокойно заняться своей "литературой". Это было очень даже хорошо: сесть одному и все забыть. Выключиться. Чтобы не возникало никакой, самой тонкой, свистящей связи между прошлым и настоящим. Чтобы прошлое не оживало здесь ни для кого, кроме самого Глеба... И именно здесь он совершил ошибку: забыл покормить домового.

В полдень с тропинки раздалось ржание. Из-за мелкого густого ельника на границе начинающейся тайги бодренько (от чувства уже скоро-скоро обретаемого дома), мотая потными мокрыми шеями, вышли три тяжело груженные лошадки. Впереди, в окружении подпрыгивающих от счастья собак, ходко шагал высокий худой человек в старой брезентовой штормовке, заношенной фетровой шляпе, галифе и резиновых сапогах. Судя по бурной радости лаек, это и был главный хозяин кордона Степан. Издали сухо поздоровавшись с Глебом, Степан очень неспешно разгрузил усталых покорных лошадок около своего дома, ловко стреножил толстенными веревками и отпустил их на "свободу". Перетаскал мешки в большой сарай и исчез. Вышел только часа через четыре. Подошел к крыльцу анюшкинской избы, где Глеб корпел над бумагами. Приблизившись, еще раз поздоровался, но уже с некоторым интересом. Покосился на записи:

- А где Нюшкин?

- Спит. Не смог его разбудить.

Степан носил большие, с подусниками рыжие усы.

- Енто у ево быват.

- Странно. Может, заболел?

- Быват. По три дня спит. А то - четыре. Пущай. Ты-то чей?

- Глеб. Я от Семенова.

- А. Голодный поди? Айда на веранду, пошамаем. Меня Степан звать.

- Я так и знал. А Анюшкин как?

- У каво кака болезь. Он так часто спит. А я запойный. Редко, но быват. Вот мы за друг дружкой ходим. Иначе пропали бы. Ты кто, не русский? Не шорец?

- Наполовину татарин.

- Это ничо. Шорцев не люблю. Телеуты ничо, а шорцев - нет.

Они прошли и сели под сенью холодного самовара. Тут уже, оказывается, стоял едва откипевший чайник, парил котелок густого супа с разваренной вяленой олениной, рядом круглый картофель, лук и хлеб. Солдатские алюминиевые чашки и деревянные ложки дополняли слюноточивый натюрморт.

- Зимой плохо. Надо печь топить. А я к Нюшкину не люблю ходить, у ево шалыга злой на меня. Дерется.

- Кто-кто?!

- Шалыга. Домовой по-нашенски. Он ево три года вертай привез. Ему ничо, а я ни разу через сени без бою не прошел. Всяк раз чо да грохну. Или себе башку расшибу. Веришь, нет?

- Я уже знаю.

- Во-во. Я ему говорил - выкинь. Так жаль ему. Терплю. Коды я маюсь, водкой-то, Нюшкин за мной ходит. Я редко, два-три раза в год. Но по полной... А чо? Бобыль. Без бабы живу. Без семьи. Вот и давит меня. Да. А ты не от запоя сюда приехал?

- Нет. Я не пью.

- А, душа болит. Семейный? Я к чему: мы тут как монахи. Бобыли-то. А я по детячим голосам тоскую. Очень тоскую. Десять годов Нюшкина толчу: давай женись. Привел бы каку-никаку бабу. Рожали бы. Как хорошо бы! Нет. Не понимат.

- А сам чего не женишься?

- Нечем. На Даманском острове китайцы поранили. Мина - бах! И все. Ты слыхал про ево? Так-то ничо. Дитятку бы. Чобы голосок, как колоколец.

- А Семенов своих привозит?

- Щас мало. Ране возил. Я его прогнал шибко.

- За что же?

- Чо он как нерусский? Горным девкам молица.

- Каким девкам?

- Дочкам Абу-кана. Гора така есть.

- А они чему помогают?

- А всяко. На охоте они зверя держат. Дак нам-то грех им камлать! Мы же хрещеные! А то тут всяко дряни по горам будет-то. И чо нам? Всем кланяться? Не замай, проходь мимо. А чо кланяться?

- Ну а ленточку подвязать?

- Лекту можноть. Невелик грех.

Они доели. Самый крупный кобель сидел рядом, пуская струйки слюны. Степан поставил перед ним миски из-под супа. Тот мгновенно их вылизал.

- Вота. И мыть не надоть. Молодчина. А ты чаво чай не пьешь?

Глеб все же сходил на речку и чашки помыл. Тщательно. С крапивой...

Удивительно, как такое долгое неразлучное соседство научило людей быть совершенно взаимно вежливыми. Степан в большем случае приглашал на обед. Остальное время он даже не подходил. Так, здоровался издали. Нет, вернее, один раз приблизился, хмыкнул на ворох бумаг. Видимо, назрела шутка, а поделиться больше было не с кем: "Ты, бляха-муха, как Ленин в Шуше!" Глеб поглядел на него как из колодца, и они расхохотались... Работалось всласть, точно под диктовку: быстро и сами находились нужные связки, мгновенно отзывались переклички, словно действительно кто-то невидимо подсказывал, откуда и куда тянулись силовые линии тех событий. Единственно мешали постоянно ломающиеся пересохшие карандаши... Так он и жил три дня, пока не проснулся Анюшкин. Это не был летаргический сон в полном смысле: Анюшкин иногда поворачивался, стонал. Но не реагировал ни на свет, ни на звук. Длинный Степан появлялся и исчезал по своим делам совершенно невычислимо. Корову, правда, доил, а она, понимая ситуацию, приходила каждый день сама. А еще Глеб разбил в сенях голову и вторую банку и, скорбя о собственном малодушии, нашедши на печи маленького деревянного, с короткой правой ногой шалыгу, помазал его маслом.

Проснулись они одновременно. Анюшкин как-то совсем жалобно запищал, суча ножками и извиваясь на сбитой постели. Глеб рывком сел, обалденно и мутно посмотрел на него, кинулся: чем помочь. "Наверное, пить! Высох за трое суток!" Набрал сгоряча на кухне полный ковш и потом никак не мог, не проливая, приложить его к крепко сжатым губам. От этих струек протекшего за шиворот холода Анюшкин задергался сильнее и, не открывая глаз, сел. Глеб залюбовался: это был самый настоящий гном Ворчун из "Белоснежки" до того, как его помыли. Без всякой надобности дополнительного грима. Наконец Анюшкин и сам посмотрел на Глеба, вернее, почти посмотрел, шаря вокруг руками. Глеб подал ему очки. И теперь они были на равных.

Отходили за чаем оба очень медленно. Мелкие соленые сухарики с медом, молча и походя принесенный Степаном целый бидон жирной неснятой простокваши, посыпанной сахаром... Где-то между двумя дальними хребтами собиралась, но так и не решалась, куда двинуться, темная грозовая туча. "Грозы нынче поздние, зимы долго не будет". Анюшкин жаловался:

- Так вот пробивает. Совершенно не связано с какими-либо сезонными или атмосферными переменами. Только начинаю чувствовать сильный внутренний холод. Такой, что кажется, спина изнутри вымерзает. Уже знаю - нужно забиться в уголок, лечь. И ведь ничего потом не помню! А говорят, и постанываю, и верчусь. Значит, какая-то жизнь идет. Вообще, существует совершенно неверное мнение, что сон - это отдых. А позвольте спросить: от чего? Чтобы отойти от трудов, достаточно полчаса поваляться ну час-два. А мы ведь двадцать лет за свою жизнь спим! Двадцать лет. Я, когда в юности об этом задумывался, страшно психовал, все пытался найти такой режим, чтобы спанье сократить до минимума. Волчий сон практиковал одно время: три-четыре раза в сутки по полчаса-часу. Чуть с ума не сошел. А потом встретил мудрого человека. Он мне раскрыл очень простую и очень древнюю формулу: "Сон - это общение с богами". То есть сон - это тоже жизнь. Другая, не похожая на дневную, не подконтрольная сознанию, но самая полноценная, столь же необходимая и нужная. Двадцать лет, это ж подумать только! Не зря же. Действительно, человек весь создан так премудро, что ему оскорблять своего Творца самопеределыванием кощунственно, в конце концов... Что значит вторгаться в подсознание? С каким мандатом?.. Ведь это духовный культуризм, в конце-то концов.

- А я все про свое. Мне часто приходится во снах воевать, с разным успехом. Чаще, конечно, проигрываю. Особенно в детстве кошмары мучили. Разные. Но почти всегда там был, пусть в разных обличьях, но по внутреннему ощущению - один и тот же кошмарный хозяин. Четко я его запомнил лет так с четырнадцати: мне нужно куда-то пройти, очень нужно. И все вроде помогает: и дорога знакомая, и кто-то тоже добрый рядом со мной. А потом - все! Я блуждаю, за мной гонятся, опасность отовсюду... и этот знакомый, добрый мать ли, одноклассник ли, или сосед - вдруг превращается в змея, дракона. А в последнее время я его уже заранее стал вычислять. Тогда мне перестали весь сюжет показывать, а так, одни обозначения: выход из привычной ситуации, дорога к месту, подмена доброго на зло, и - вот он. Все чаще и он стал одинаков: это уже не змей, а скорее человек. Лысый, но с бородой, вылитый Пан у Врубеля. Но все равно - и кожа, и, главное, ноги, ноги! - как змеи. Я не могу, не знаю, как с ним справиться. Неделю после такого сна хожу как побитый. Физически болит.