Елена Блаватская - Теософические архивы (сборник)

• Название: Теософические архивы (сборник)
• Автор: Елена Блаватская
• Жанр: Эзотерика

В данном сборнике предоставленно Вашему вниманию 324 статьи.

---

Если бы было больше, чем сейчас, известно о религиях Тибета и друзов, тогда ученые увидели бы, что существует много большее сходство между туранскими ламаистами и семитскими «эль-хаммитами», или друзами, чем это когда-либо предполагалось. Но когда бы писатели ни говорили об одной или другой из них, все это является тайной, догадкой и просто предположением. То немногое, что стало известно об их верованиях, обычно столь искажается предубеждением и невежеством, что никакой ученый лама или друз никогда не смог бы распознать и проблеска сходства со своей верой в этих спекулятивных фантазиях. Даже глубокое и многозначительное заключение, к которому приходит м-р Хиггинс («Кельтские друиды», часть I, 101), сколь бы оно не было правдиво, все же лишь наполовину правда.

Очевидно, – пишет он, – что существовала тайная наука, которой обладали кое-где (древние), и которая должна была сохраняться посредством торжественной клятвы… и я не могу сомневаться в том, что все еще существует тайная доктрина, известная лишь в глубоком уединении тибетских крипт…

Но закончим с друзами: так как Селама и Бохаэддин – два имени, которые очень сильно напоминают слова «лама» и «будда», – это единственные, кто были посвящены в тайну убежища Гамзы и имели возможность советоваться со своим учителем, они передают время от времени его указания и приказы Братству, поэтому и по сей день окхалы этого имени совершают каждый седьмой год паломничество через Бассору и Персию в Татарию и Тибет, на самый восток Китая, и возвращаются по истечение одиннадцатого года, принося с собой новые распоряжения «эль-Хамма». И лишь в прошлом году, ожидая войны между Китаем и Россией, друзский посланник прошел через Бомбей на своем пути в Тибет и Татарию. Это могло бы объяснить «суеверное» убеждение, что «души всех благочестивых друзов, как полагают, должны собираться в больших количествах в некоторых городах Китая». Около плато Памира, – говорят они вместе с библейскими учеными, – помещается колыбель человеческой расы: но это колыбель лишь посвященного человечества; тех, кто с самого начала вкусил от плода познания, и в Тибете, Монголии, Татарии, Китае и Индии, где также души их благочестивых и посвященных братьев перерождаются и вновь становятся «сынами Бога». То, что означает вышесказанное, должен понимать каждый теософ. Они лишают доверия басню про Адама и Еву и говорят, что первыми, кто вкусил от запретного плода и таким образом стали «Элохим» были Енох, или Гермес (предполагаемый отец масонства), и Сет, или Сат-ан, отец тайной мудрости и учения, местопребыванием которого является ныне планета Меркурий,[337] и кого христиане по своей доброте превратили в главного дьявола, «падшего ангела». Их носитель зла – это абстрактный принцип, называемый «Соперником».

«Миллионы китайских унитариев» могут с той же легкостью означать тибетских лам, индусов и других людей Востока, как и китайцев. Это правда, что друзы верят и ожидают дня своего воскресения в Армагеддоне, название которого, однако, они произносят другим образом. Так как такая фраза имеет место в «Апокалипсисе», то некоторым может казаться, что они взяли это представление из «Откровения» св. Иоанна. Однако, ничего подобного. Это день, когда, согласно учению друзов «будет завершен великий духовный план – тела мудрецов и правоверных будут поглощены абсолютной сущностью и преобразованы из множества в ЕДИНОЕ». Это в точности буддийская идея о нирване и представление о конечном погружении в Парабрахм у ведантистов. Из-за своего «персидского магизма и гностицизма», они рассматривают св. Иоанна как Оаннеса, человека-рыбу халдеев, а следовательно связывают свою веру сразу и с индийским Вишну, и с ламаистской символогией. Их «Армагеддон» – это просто «Рамдагон»,[338] и вот как это объясняется.

Христиане истолковывают эту фразу в «Откровении» не с большим успехом, чем и другие отрывки, в то время как даже евреи-некаббалисты кое-что знают о ее истинном значении. Армагеддон ошибочно принимают за географическую местность, а именно, за возвышенное плато Ездраэлон, или Ар-магеддон, «гору Мегиддо», где Гедеон одержал победу над мадианитянами.[339] Это ошибочное представление, потому что это название в «Откровении» относится к мифическому месту, упоминаемому в одной из наиболее древних традиций языческого Востока, особенно среди туранских и семитских народов. Это просто вид искупительного Элизия, в котором собираются духи умерших в ожидании дня последнего суда. То, что это так, доказывает стих из «Откровения»: «И он собрал их на место, называемое… Армагеддон» (XVI, 16), когда «Седьмый Ангел вылил чашу свою на воздух». Друзы произносят название этой таинственной местности, как «Рамдагон». Весьма вероятно, что это слово является анаграммой, как это показано автором «Комментария к Апокалипсису». Оно значит «Рама-Дагон»,[340] причем первое слово обозначает Солнечного Бога с таким именем, а второе – «Дагона», или Святую Мудрость у халдеев, воплощенную в их «Посланнике», Оаннесе – Человеке-Рыбе, и низошедшую на «Сынов Бога» или посвященных во всех странах; короче говоря, тех, посредством которых Божественная Мудрость время от времени открывает себя миру.

Лев Толстой и его не церковное христианство

Перевод – К. Леонов

Толстой – это великий мастер художественного слова и великий мыслитель. Вся его жизнь, его сердце и разум были заняты одним жгучим вопросом, который в той или иной степени наложил свой болезненный отпечаток на все его сочинения. Мы чувствуем его омрачающее присутствие в «Детстве, отрочестве, юности», в «Войне и мире», в «Анне Карениной», пока он окончательно не поглотил его в последние годы его жизни, когда были созданы такие работы, как «Моя исповедь», «В чем моя вера?», «Что делать?», «О жизни» и «Крейцерова соната». Тот же самый вопрос горит в сердцах многих людей, особенно среди теософов; это поистине – вопрос самой жизни.

«В чем смысл, цель человеческой жизни? Каков конечный исход неестественной, извращенной и лживой жизни нашей цивилизации, такой, какая навязана каждому из нас в отдельности? Что мы должны делать, чтобы быть счастливыми, постоянно счастливыми? Как избежать нам кошмара неизбежной смерти?»

На эти вечно стоящие вопросы Толстой не дал ответа в своих ранних сочинениях, потому что он сам не нашел его. Но он не мог прекратить бороться, как это сделали миллионы других, более слабых или трусливых натур, не дав ответа, который, по крайней мере, удовлетворил бы его собственное сердце и разум; и в пяти вышеназванных работах содержится такой ответ. Это ответ, которым на самом деле не может удовольствоваться теософ в той форме, в какой его дает Толстой, но в его главной, основополагающей, насущной мысли мы можем найти новый свет, свежую надежду и сильное утешение. Однако для того, чтобы понять ее, мы должны вкратце проследить тот путь, посредством которого Толстой достиг того мира, который был им найден; ибо пока мы не сможем ни почувствовать, ни понять те внутренние процессы, которые привели его к этому, его решение, подобно любому другому решению жизненной проблемы, останется мертвой буквой, чисто интеллектуальной словесной концепцией, в которой полностью отсутствует жизненная сила; простой спекуляцией, лишенной живой истины и энтузиазма.

Подобно всем думающим мужчинам и женщинам нашего времени, Толстой утратил веру в религию в детстве; ибо такая утрата детской веры – неизбежная в жизни каждого человека – не является, как правило, результатом глубокого размышления; это скорее естественное следствие нашей культуры и нашего общего жизненного опыта. Он сам говорит, что его вера исчезла, и он не знает, как. Но его юношеское устремление к этическому усовершенствованию, продолжало сохраняться еще около десяти лет, постепенно забываясь и, в конце концов, совершенно исчезло. Видя вокруг себя торжествующие амбиции, любовь к власти, эгоизм и чувственность; видя презрение и насмешливое отношение ко всему тому, что называется добродетелью, добротой, чистотой и альтруизмом, и не способный ощутить ни внутреннее счастье и наполненность, ни внешний успех, Толстой шел по пути, которым движется мир, поступая так, как, он видит, поступают другие, принимая участие во всех порочных и низменных поступках «благопристойного мира». Далее он обращается к литературе, становится великим мастером слова, наиболее преуспевающим писателем, пытаясь, как он сам рассказывает, скрыть от себя свое собственное невежество, поучая других. В течение нескольких лет он продолжал совершать такое подавление своей внутренней неудовлетворенности, но перед ним все более часто, все более мучительно вставал этот вопрос: Для чего я живу? Что я знаю? И с каждым днем он все яснее видел, что он не может дать на него ответ. Ему было пятьдесят лет, когда его отчаяние достигло наивысшей точки. Находясь на вершине своей славы, счастливый муж и отец, автор многих прекрасных сочинений, наполненных глубочайшим знанием людей и жизненной мудрости, Толстой осознает невозможность дальнейшего продолжения жизни.