Герберт Уэллс - Очерки истории цивилизации

• Название: Очерки истории цивилизации
• Автор: Герберт Уэллс
• Издательство: ЭКСМО
• Жанр: История
• Год: 2004
• ISBN: 5-699-05662-9

Такого Герберта Уэллса российская публика еще не знала — известный писатель-фантаст выступил в этой книге как блестящий знаток истории, эрудированный собеседник, способный, не увязая в деталях и путаных подробностях, вести разговор о Древнем Риме, о Конфуции и принце Гаутаме, о крестовых походах и личности Наполеона Бонапарта.

Эту книгу нельзя назвать учебником, для этого ее автор слишком жизнелюбив и самостоятелен; Уэллс относится к истории цивилизации очень просто: как хорошо образованный и очень любознательный человек. Его интересует то же самое, что и любого любителя «исторического чтения»: не занудный процесс смены общественно-исторических формаций, а факты, события, люди с их страстями, интригами, надеждами и заблуждениями. Все то, чем от сотворения мира была так необыкновенно привлекательна живая человеческая жизнь.

---

Наиболее завершенными и великолепными образцами городской жизни позднего средневековья отмечена Италия. После того, как в XIII в. прервалась династия Гогенштауфенов, присутствие Священной Римской империи в Северной и Центральной Италии стало не столь ощутимо, хотя германские императоры, о чем нам еще предстоит говорить, по-прежнему короновались как короли и императоры в Италии вплоть до времени Карла V (ок. 1530 г.). К северу от папской столицы Рима возникло несколько полунезависимых городов-государств. Юг Италии и Сицилия, однако, все еще оставались под иностранным правлением.

Генуя и ее соперница Венеция пользовались огромным влиянием как крупнейшие торговые порты того времени. Их благородные дворцы, их величественные фрески по-прежнему покоряют наше воображение. Милан, расположенный у подножия Альп, также возродился, обретая богатство и влияние. Но, вероятно, самой яркой звездой в итальянском созвездии городов была Флоренция. Этот торговый и финансовый центр в XV в., в эпоху правления семьи Медичи, близкого монархическому, переживал второй «Периклов век».

Но еще до времени утонченных «патронов» Медичи во Флоренции создавались во множестве прекрасные произведения искусства. Уже был возведен флорентийский собор с колокольней, спроектированной Джотто (1266–1337), и куполом, созданным Брунеллески (1377–1446). К концу XIV в. Флоренция стала центром повторного открытия, восстановления и подражания античному искусству. Но о Возрождении искусства, в котором Флоренция сыграла такую важную роль, удобнее будет рассказать в следующем разделе.

8

Значительный творческий всплеск в художественной литературе связан с общим духовным пробуждением Западной Европы. Мы уже обращали внимание на появление литературы на итальянском языке при покровительстве императора Фридриха II. Одновременно с этим, вслед за трубадурами, в северной Франции и Провансе стали сочинять поэзию на северном и южном диалектах — любовные песни, песни-сказания и тому подобное. Это стремление творить на национальных языках вырвалось на поверхность в эпоху, предрасположенную в целом читать и писать на латыни. Оно исходило из разума независимого и близкого к народу.

В 1265 г. во Флоренции родился Данте Алигьери, который, после бурной политической деятельности оказался в изгнании и написал среди прочего «Божественную Комедию» — пространную поэму на итальянском языке с изощренной системой рифмовки. Это аллегорическое полотно воплотило в себе религиозные взгляды и искания Данте. Она описывает посещение Ада, Чистилища и Рая. Ее преемственность в отношении к латинской литературе обозначена тем, что проводником Данте на нижних уровнях служит Вергилий. В своих разнообразных английских переводах эта поэма представляет собой на редкость скучное чтение, но те, чье мнение более весомо в этом предмете, с трудом находят слова, чтобы выразить всю неповторимую красоту, увлекательность и мудрость оригинала. Данте писал на латыни на политические темы, а также о праве итальянского языка считаться литературным языком. Данте жестоко критиковали за то, что он обратился к итальянскому, и обвиняли в неспособности писать стихи на латинском.

Несколько позже сонеты и оды на итальянском писал Петрарка (1304–1374), его поэзия была с восторгом принята всеми, кто был достаточно культурен, чтобы откликнуться на нее. Прочитав эту поэму, однако, невольно начинаешь сомневаться, существовала ли мадонна Лаура в действительности. Петрарка был одним из тех итальянцев, которые ревностно стремились к возрождению былой славы латинской литературы.

Стремление писать на итальянском на какое-то время даже пошло на спад перед возобновившимся сочинением латинских произведений. Петрарка написал на латыни эпическую поэму «Африка». В это время во множестве пишутся псевдоклассические сочинения, подражающие эпике, трагедии и комедии на латинском языке. И лишь позже в таких именах, как Боярдо (1441–1494) и Ариосто (1474–1533), итальянская поэзия возвращает себе прежнее почитание. «Неистовый Роланд» Ариосто был лишь вершиной в великом множестве романтических повествовательных поэм, которыми наслаждались менее эрудированные читатели ренессансной эпохи. Эти повествовательные поэмы всегда платили дань, иносказательно и подражательно, вергилиевой эпике, самой по себе вторичной и вычурно-искусственной. Литературные жанры той поры по большей части были представлены комедией и повествовательными поэмами, короткими поэмами в различных формах. Проза не была еще настолько искусна и изысканна, чтобы снискать одобрение критических взглядов.

Пробуждение литературной жизни во франкоязычном обществе также было отмечено обращением к наследию латинской литературы. Во Франции давно существовала литература на средневековой латыни — народные песни, песни таверны и дороги (поэзия голиардов, или вагантов,[77] XII–XIII вв.), и дух этих оригинальных произведений сохранился в стихах таких подлинных поэтов, писавших уже на французском, как Франсуа Вийон (1431–1463). Однако возобновившееся увлечение латинскими штудиями, передавшееся от итальянцев, делало подражательным все, к чему прикасалось перо, и это поветрие не затронуло разве что самые неподатливые умы. Установился вычурный стиль, как монументальная кладка, возводились «на века» великолепные поэмы и псевдоклассические пьесы, скорее для восхищения, чем для наслаждения последующих поколений. Однако гений французской жизни не сводился лишь к этим благородным упражнениям, появилась и оригинальная французская проза со своим изящным и гибким стилем. Монтень (1533–1592), первый из эссеистов, находил любезные слова о жизни и нелюбезные — об ученых, а Рабле (1494–1553), словно поток пылающей, ревущей, смеющейся лавы, обрушился на святош-церковников и благопристойных педантов.

В Германии и Голландии новые интеллектуальные импульсы оказались близки по времени и созвучны мощным политическим и религиозным потрясениям Реформации и создали менее рафинированные и артистичные формы. Эразм, пишет Дж. Аддингтон Симондс, был величайшим представителем Ренессанса в Голландии, как и Лютер в Германии, но писал он не на голландском, а на латыни.

В Англии всплеск литературной активности начался в XIV в. Джефри Чосер (1340–1400) сочинял прекрасную повествовательную поэзию, которая явно черпала вдохновение в итальянских образцах, и еще до него существовало много романтической повествовательной поэзии. Но гражданская война, Война Роз, эпидемия чумы и религиозные неурядицы заглушили эти первые ростки, и лишь в XVI в., после правления Генриха VIII (1509–1547), английская литература обрела новую энергию. Этому предшествовало стремительное распространение классической учености, и бурный поток переводов с латыни, греческого и итальянского подготовил почву для англоязычных авторов. И самый обильный урожай английских произведений не заставил себя долго ждать. Английский язык стали испытывать, усложнять, играть с ним. Спенсер (ок. 1552–1599) написал «Королеву фей», в целом скучноватое аллегорическое произведение, но обладавшее значительной декоративной красотой.

Но свое наиболее полное проявление английский литературный гений обрел в драматургии в дни царствования королевы Елизаветы I (1558–1603). Теперь он был свободен от слепого подражания классической традиции; елизаветинская драма была новой, более живой и свободной литературной формой, более энергичной и несравненно более естественной. Ее наиболее выдающимся представителем стал Шекспир (1564–1616), который, к счастью, «латынь знал мало, греческий — чуть меньше» и черпал свои точные и богатые детали из повседневной, подчас простонародной жизни. Шекспир обладал тонким юмором и неповторимой живостью ума, превращая каждое предложение, которое выходило из-под его пера, в мелодию.

За восемь лет до смерти Шекспира родился Мильтон (1608–1674). Он с молодости изучал классику, и это придало и его прозе, и его поэзии горделивую и важную поступь, от которой им так и не удалось полностью освободиться. Он бывал в Италии и своими глазами видел прославленные образцы ренессансной живописи. Живопись Рафаэля и Микеланджело он переложил в превосходную английскую поэзию в своих величественных эпических поэмах «Потерянный рай» и «Возвращенный рай». Английской литературе повезло в том. что в противовес Мильтону у нее был Шекспир, который уберег только ей присущий дух от одержимости классикой.

Португалия, в ответ на веяния литературного Ренессанса, создала свою эпическую поэзию — «Лузиады» Камоэнса (1524–1580). Но Испании, как и Англии, посчастливилось обрести человека уникального дарования, не отягощенного избытком учености, который смог выразить самый дух этой страны.

Сервантес (1547–1616) ярко изобразил комичные и абсурдные ситуации, порожденные конфликтом средневековой традиции рыцарства, которая завладела воображением худощавого, бедного, полубезумного дворянина с потребностями и порывами обыденной жизни. Его Дон Кихот и Санчо Панса, как и шекспировский сэр Джон Фальстаф, горожанка из Бата Чосера и порождение Рабле — Гаргантюа, совершили прорыв через высокопарную героику псевдоклассики и впустили в литературу свободу и смех. Они осуществили прорыв, подобный тому, который осуществили Роджер Бэкон и первые европейские ученые, пробившиеся через книжную ученость схоластов, а также художники и скульпторы, о которых нам предстоит сейчас говорить, освободившиеся от декоративной скованности и религиозного диктата, характерных для средневекового искусства.