Луи Селин - Банда гиньолей

• Название: Банда гиньолей
• Автор: Луи Селин
• Издательство: Фолио
• Жанр: Классическая проза
• Год: 2002
• ISBN: 966-03-1715-8

Перед вами первое издание на русском языке романа классика французской литературы Луи-Фердинанда Селина (1894–1961) «Банда гиньолей». Это шокирующее произведение, как и большинство книг писателя, автобиографично.

В центре романа — двадцатидвухлетний француз Фердинанд, успевший повоевать на фронтах Первой мировой войны, человек с исковерканными телом и душой. Волею судьбы он оказался в Лондоне среди проституток, сутенеров, лавочников. Его жизнь — это бег с препятствиями, победить которые невозможно, ибо он — одинокий бродяга, пребывающий в вечном конфликте с окружающим миром и самим собой.

---

Я болезненно переживал порку несчастной девушки… она, наверное, тоже… Можно вообразить, как она нас всех ненавидела, меня в том числе! Из-за меня все случилось, на мне лежала вина… Никак не мог взять в толк, зачем потащил ее за собой?.. Со времени нашего возвращения никто не сделал ни единого намека, не обмолвился ни словом, за исключением Состена с его дворецким… Все видевшая, ставшая свидетельницей экзекуции прислуга держалась безукоризненно, прислуживала безупречно… Вела себя так, что и заподозрить ничего нельзя было… По счастью… Хотя, в здравом размышлении, они, вероятно, чувствовали себя весьма неловко… А впрочем, как знать? Может быть, они, напротив, находили в этом удовольствие? Может быть, все были того же пошиба, что и Состенчик? Порочны насквозь?.. Стоит вам нарушить правила благопристойности, как вам начинают грозить гибельные опасности… Вы лишаетесь уверенности, начинаете спотыкаться, и вот уже — плюх! плюх! — барахтаетесь… Я всегда и везде утверждал, что нельзя пренебрегать приличиями… Стоит дать себе потачку, перестать относиться к людям с должным уважением, и уже ни за что нельзя будет поручиться, уже не разбери-пойми… Тут уже недалеко и до крайностей… Правила добропорядочности и честности писаны не про поганых псов… Растоптаны, извращены… Беда! Мать в Пассаже, в мои младые дни, говаривала одно в виде лекарства от порока… Эти слова еще звучат в моих ушах… правда-матка: «Яйцо украдешь, потом коня сведешь, а там и мать родную убьешь!..» Ясно и четко!.. Тут дело в закоренении, думалось мне… в смятении духа моего, они растленны… В целом я все хорошо понимал, вот только в мелочах сбивался… плохо улавливал разницу между «за» и «против»… Мало терся между людей, недоставало опыта, не чувствовал обманчивости изысканных домов… А тут еще особенности дяди, его английские причуды… Получалось много, непомерно много… В такую лихую годину, когда война перевернула все вверх дном, весь жизненный уклад, когда исчезли нравы, обычаи людского общежития… Все говорили о том, в том числе Каскад. Стоит ступить на кривую дорожку, становится ох как трудно не погрязнуть в диких нелепостях… Приходится держаться изо всех сил, чтобы не заплутаться в лабиринтах и миражах!..

Пропало всякое желание что-либо говорить. В конечном счете и по здравому раздумий, заведение «Туит-Туит» ничего чрезвычайного, может быть, собой и не представляет… Просто веселенькое местечко, бойкое, гостеприимное, с раскованными нравами, и ничего больше! Всего-навсего один среди самых разухабистых погребков… А может быть, и О'Коллогем входил в число его посетителей, состоял почетным и восторженным его членом? Взять да спросить… Бог его знает, всякие предположения лезли в голову… А вдруг и он тоже сходил по ступеням, чтобы хорошенько развлечься, знал Сороконожку, его запах, его трескучий голос?.. Может быть, эти резвунчики вместе куролесили?.. Может быть, меня, по несчастью, постигла какая-нибудь зловредная хандра?.. Может быть, я — неведомо откуда взявшийся, жалкий, дурацкий, совершенно неуместный меланхолик?.. Печальный, обременительный сеятель скуки?.. Брюзгливый хромоног?.. Путающийся в ногах хлюпик? Нелепый субъект?..

Как же зануден я был!

Может быть, я плыл против течения?

Незаметно, уголком глаза, я следил за полковником. Вот его начинало вдруг корчить, принимался нещадно драть себе руки ногтями снизу — хрясь! хрясь! — а рожа перекошена. От неистовых сотрясений вся сервировка, все разложенное на столе подскакивало… Монокль, ложки, штопор — все летело в соусники… Ну, в точности приступ почесухи у мартышки… И вдруг становился вновь приятным господином, в мгновение ока! Зуд прекращался вдруг… и он начинал расточать улыбки. Все длилось буквально несколько секунд! И каждый раз я заливался краской: что подумает малышка? Глядел на нее… красный, как рак… Положение совершенно невыносимое после происшедших событий. Наконец, не выдержав, я вставал из-за стола, выходил в коридор и принимался расхаживать направо-налево, взад-вперед, чтобы оправиться от смущения. Именно из коридора, разгуливая по нему в очередной раз, я и подсмотрел нечаянно тайный сговор Состена с полковником: они переглядывались с плутовским видом. В зеркало увидел. Эти негодяи, считавшие себя великими хитрецами, готовили мне работенку. Меня точно в сердце толкнуло. Сомнений быть не могло: заговор против меня! Да только я не так прост, как кажусь. В самых крайних, казалось бы, безвыходных обстоятельствах я доверяюсь своему звериному чутью… становлюсь невероятно упрямым… невообразимо жестоким… до предела взвинченным. Натолкнувшись на препятствие, вцепляюсь с ходу мертвой хваткой, и худо тому, кому вздумается посмеяться надо мной! Вы у меня, гаеры, поплачете кровавыми слезами! Так и будет, даже если их заявится дюжина дюжин… в сто тысяч раз более пройдошливых! Заставлю их жрать собственное говно, на коленях будут ползать, слезно молить! Вот она, истинная суть! Вопль души! Вера нерушимая!

А вы уж семь раз отмерьте, прежде чем отрезать.

Прекрасно! Превосходно! Мое решение принято. Я напрягаю волю, начинаю лицемерить. Цыплят по осени считают! Меня посылают с поручениями, которые я исполняю неукоснительно — тютелька в тютельку… одна нога здесь, другая там… верчусь меж автобусов, мчусь, лечу во весь опор, насилую мою покалеченную ногу, не теряю зря ни секунды. Сам себя не узнаю… это уже не я, а совсем другой молодой человек: расторопный, точный, опрятный — комар носа не подточит.

Вирджиния более не сопровождает меня. Кончились шальные выходки!.. Вижу ее лишь во время трапез, сидящей на противоположном конце стола. Два-три учтивых слова — и точка, как ни в чем не бывало. Благонравие в повседневной жизни — вещь тошнотворная. Полковник исподтишка следит за мной… оба мы начеку. Кошки-мышки. Состену весьма неуютно оттого, что я не желаю раскрыть рта.

Вечерами, когда мы укладываемся в постель, он что-то рассказывает… а я молчу, набравши в рот воды. Он злится и продолжает трепаться в пространство.

Если во время беготни по лавкам мне случается оказаться поблизости от Ротерхайта, я заглядываю к Пепе. Она все та же: пьяная, или почти… и неизменно влюбленная.

— Где же Состен?

Не дает это ей покоя.

— Он превратил мою жизнь в крестный путь… и должен мне рай! Он — чудовище, молодой человек! Чудовище!

Каждую неделю я приношу ей пять шиллингов на содержание, но адреса в Уайлсдене не даю — это стало бы концом всего. Ни Нельсон, ни юный молочник более мне не встречались. Так время и уходит, неделя за неделей… Не стану разумеется, утверждать, будто недели эти исполнены приятности. Недоверие и тревога. И все же, что ни говори, кров над головой, приличный харч. Да и дурака не валяем — оба, в сущности, при деле: Состен хлопотал по механической части, я же благоразумно исполнял возлагавшиеся на меня поручения. Скандалы и всяческие склоки совершенно прекратились. Состен допоздна засиживался в мастерской на чердаке, а я к десяти часам отправлялся спать. Он садился за поздний ужин с полковником и ранее полуночи в спальне не появлялся. Однажды вечером, когда я уже задавал храпака, он в необычайном волнении, просто вне себя, принялся трясти кровать подо мной: я непременно должен был выслушать его!

— Ты что, не знаешь? Через неделю уже испытания!

— Да что ты? — я ему в ответ. — Благая весть! Поди, рад?

— Ну как же, рад-радешенек!

Он просто задохнулся от моей наглости, считая меня настоящим чудовищем.

— Значит, отправляешь меня на смерть? Вот так, не моргнув глазом?

— Да никуда я тебя не отправляю!

— Ах, никуда! Сударю угодно еще и циником себя выставлять! Вот здорово будет, ежели я околею! Туда мне и дорога, верно? Так, да? После своего загула… ты и двух слов мне не сказал! Что, разве нет? Обращаешься со мной хуже, чем с псом бездомным. Меня просто нет!.. А между тем, господин Ромео, именно на мою долю выпали все опасности! А вы тем временем предаетесь пороку, господин Волокита!.. Вы были в восторге, если бы я протянул ноги! Меньше хлопот. Позвольте мне сказать вам, господин Ромео, что в вас не слишком много уважения к людям!..

Перебарщивает, перебарщивает! Ответ мой скор:

— А я, господин Мученик, откуда, по-вашему, взялся? Едва ноги унес из бойни! Паршивый бездарный путаник! Что-то вас не было там вместо меня! Проваливайте, проваливайте! Я не дипломированный инженер… это уже по вашей части. Оставьте меня в покое!

Ясно, внятно и вразумительно. Все точки над «i» поставлены.

— Да что уж, вам ведь неплохой кус отломился, и делиться ни с кем не желаете! — бросает он мне в ответ. — Ведь так, репей? А уж ублажают его! И по женской части, да во всем!.. А разодет — ни дать ни взять особа знатного рода!

Вот как он меня поливает грязью!

— Не увлекайтесь, господин Состен Жопкинс! Вы переходите всякие границы… я накажу вас!