Рокуэлл Кент - Саламина

• Название: Саламина
• Автор: Рокуэлл Кент
• Жанр: История

---

Троллеман отказывал в выдаче ключа от помещения для танцев с сознанием собственной правоты: они-де должны работать. С меньшим правом он заставлял поселкового бондаря работать два года без единого дня отдыха, а теперь отказывался разрешить ему ехать с нами. Это было большим ударом для Рудольфа и Маргреты и очень неприятно для нас (но все уладилось вовремя; об этом будет сказано в своем месте).

Празднества в течение двух вечеров и одного дня, из которых состояла наша "неделя", были разнообразны и многочисленны. Были, конечно, кафемики, и множество, но какие кафемики! Хозяев оживило присутствие гостей. У людей развязались языки; они разговаривали, смеялись. Вы теперь не просто заходили, садились, проглатывали блюдечко напитка, высиживали приличествующее число минут, вставали и уходили. Теперь вы оставались посидеть. И, раньше чем вы были готовы уйти из одного дома, кто-нибудь уже настойчиво звал вас в другой.

Вторым по значению после дома Павиа был дом Беньямина, помощника пастора. Дом начальника торгового пункта пользуется уважением сам по себе; не так обстоит дело с домом помощника пастора. А этот маленький паяц, Беньямин, ничего не значил ни в чьих глазах, кроме собственных. Дому его придавала достоинство его мать: она царствовала там, как королева. И все, чем замечателен был этот дом, исходило от нее. Она была великолепна: лет шестидесяти, почти без морщин на лице, с крепкими зубами, а какая улыбка. Одежда на ней безукоризненно чистая, волосы причесаны по старинке: собраны узлом на макушке. Черный шелковый шарф, которым она повязывала голову на манер тюрбана, подчеркивал одновременно и восточный тип ее лица, и королевское достоинство манер.

Еще следует упомянуть о доме Эскиаса - Эскиаса и Деборы. Эскиас во многих отношениях достойный человек. Будучи помощником пастора на далеком юге Гренландии, он, говорят, был так любим женщинами и сам так их любил, что в конце концов церковь не захотела больше терпеть его. Не удивительно, что для церкви дело кончается тем, что у нее остается мало людей, которых кто-нибудь любит. Но оказалось, что Дебора мудрее церкви. Эта пара, несмотря на кучу детей, входит в число наиболее преуспевающих семейств района. Эскиас был искусным охотником, несмотря на полученное образование, которое не заставило его возгордиться, и сохранил Дебору, несмотря на любовь женщин. А Дебора, несмотря на свою внешность и очаровательность, имела голову на плечах. Их дом нравился мне больше всех других; там я и устроил свой кафемик.

Мы упомянули о домах богатых, посмотрим теперь на дом бедняка, на дом, пещеру, трущобу, жалкое логово Мортона. Мортон - низкого роста, сильный, с приятными, хотя несколько мягкими, чертами лица, ласковыми глазами и склонностью слюняво распускать губы. Мортон был грязен: лоскутья его одежды связывал лишь ее основной материал - сало. У Мортона были своеобразные манеры.

- Моя фамилия Мортон, - говорил он на приличном датском языке, обращаясь к незнакомому человеку. - Как ваша фамилия? - Затем пожимал вам руку. - Я участник экспедиции, - продолжал он, - путешествовал с Лауте Кохом. Говорят, вы отличный человек. Я отличный человек. Вы должны взять меня к себе.

Но вы не берете его к себе. Мортон самоуверен, вы ему не вполне доверяете. А потом вы кое-что о нем узнаете. У него наихудшая репутация во всей округе. Гренландцы не рассказывают вам всего, что знают, так как склонны скрывать от чужих случайные темные проделки, которые не делают чести их соотечественникам. Такая солидарность у них есть: они не говорят дурно о своих. Самый лучший ваш друг из их числа может предоставить вам самим убедиться в хорошо ему известной непригодности человека, которого вы наняли. Кто-то однажды шепнул мне, что Мортон убил жену. Я попробовал разузнать об этом и натолкнулся на молчание. Но многие говорят, что он дурной человек - настолько он дурной. Мне рассказывали, что пьяные гренландцы дерутся. Не многие, добавил мой собеседник, не так, как европейцы. Кулачные драки для гренландцев - табу. Но я видел, как Мортон, трезвый, совершил жуткий поступок: ударил человека по лицу твердыми костяшками кулака.

Случилось это в Нугатсиаке, когда Павиа был в отъезде и его кифак (служащий) налил себе пива из хозяйской бочки и выпил столько, сколько смог: он напился вдрызг. Пьяный вышел, шатаясь, на улицу, на потеху толпе. Не знаю, что именно там произошло, я стоял в отдалении. Мортон был в толпе и, может быть, сказал ему что-нибудь вызывающее, а мальчик - тот был еще почти мальчик - ответил ему тем же. Во всяком случае, Мортон подошел к нему, сильно ударил его по лицу и свалил наземь. Мальчик поднялся на ноги и бросился на Мортона. Мортон снова сбил его с ног. Мальчик опять пошел на него, нарываясь на удары. Мортон избил его, страшно избил. Мальчик перестал нападать и ушел в дом. "Кончилось", - подумал я. Все это произошло очень быстро, я сразу не сообразил, что творится. Толпа отошла в сторону, драка напугала ее. Но вот люди зашевелились и начали разбегаться: из дому выскочил мальчик с ружьем в руках. Мортон попятился в мою сторону. Мальчик последовал за ним, остановился, навел ружье, долго целился, потом отбросил его в сторону. Как я после сообразил, ружье, конечно, не было заряжено. Наверное, пьяный об этом и не подумал, решив убить Мортона. Прицелившись, он нажал курок, нажимал долго, настойчиво, но потом понял в чем дело. Отбросив ружье, он подобрал несколько камней и кинул их в Мортона. Мортон двинулся на него, но я уже пришел в себя и подбежал к Мортону.

- Бросьте! - крикнул я ему, - прекратите драку, идите домой!

Мортон повиновался. Мальчик, продолжая швырять камни, стал приближаться. Он что-то выкрикивал. Как я догадываюсь, это не было признание в любви. Слов я не понимал, но чувствовал их смысл по тону. Тон вполне соответствовал окровавленному, искаженному бешенством лицу. Раньше мне не приходилось слышать такой ритмической речи. Как будто бы затрудненное дыхание и тяжелые удары пульса навязывали словам свой ритм; с точки зрения искусства - героическая картина. То, что он говорил мне, когда я остановил его, звучало как бешеное песнопение. Но оставим мальчика за исполнением этой литании и последуем за Мортоном.

Его конура вряд ли выше пяти футов, а размер ее не более чем шесть футов на восемь. Стены из дерна. Пол был когда-то из дерна, но теперь его состав не поддается анализу. Крыша из дерна поддерживается жердями вместо балок. Более половины площади дома занимают нары; на них сидят две женщины и четверо детей. Постели, такие же засаленные, как и одежда женщин, сложены у стены за их спиной. В комнате стоит нечто, бывшее когда-то маленькой круглой железной печкой; она залатана старыми жестянками и замотана проволокой. Дверцы у печки нет, зола высыпается и лежит около нее кучей. В золе стоит грязная кастрюля, а в углу на полу - грязное мясо. Ух, как здесь воняет! Выйдем отсюда. Во всей области мало найдется домов хуже этого. Но Мортон не глуп. Из Копенгагена он вернулся с медалью, которую ему дал король, так он говорит. Медаль он продал за пять крон. Медаль не стоила пяти крон. Она стоила две: это была монета в две кроны.

XLI ТУМАН

Торжественное празднование "недели на родине" было устроено вечером в день нашего приезда. В доме Павиа к нему готовились столько дней, сколько требуется, чтобы поспело пиво. В Гренландии пиво создает праздник. И Павиа сварил пиво. Его было достаточно. Пива достаточно, когда все забывают о своих заботах и о самих себе, когда все любят своих ближних и показывают это, когда не умеющие петь поют, а те, кто умеют, не сердятся на них, когда все смеются по любому пустяку, когда все хотят, чтобы этот миг длился вечно и чтобы океан был полон пива, когда все думают, что стоящее на полу ведро полно пива, но вдруг кто-нибудь говорит: "Глядите, как я его опорожню единым духом", а подняв, убеждается, что оно пустое, - вот тогда пива достаточно. Так и было с ведром, со всеми бутылками, кувшинами, бочонками и бочками. Хорошо, черт возьми, что в океане вода, а не пиво: они бы стали откупоривать его, пробивая лед, и либо осушили бы океан, либо утонули в нем.

Это опять был вечер стариков. В своем репертуаре они оказались на высоте. Шестеро стариков танцевали: трое были из Игдлорсуита, трое из местных - гротескные таланты. Вначале выступили трое местных: один в кругу танцевал с барабаном, а двое других аккомпанировали его пению и танцу громким ритмическим уханьем: "Ух, а! Ух, ух, ух!". Толпа присоединилась к ним, и уханье разрослось в пульсирующий рев. Беата плясала и завоевала все сердца своей фантастической грацией. Эмануэль внес в исполнение фривольный оттенок. Петер Сокиассен превзошел всех своим совершенным актерским мастерством. Затем заиграла гармония, и от предыдущих впечатлений не осталось и следа. Топот ног в такт биению сердец. И сколько этих ног, какой топот! Темп был бешеный. За время обычного счета быстрого танца - раз, два, три, четыре - молодые люди успевали сделать шестнадцать па, по восьми в секунду, как я сосчитал. Не переступание с носка на каблук, а отдельный звучный удар всей ногой. Когда это проделывает сразу дюжина танцующих, то звук напоминает низкие глухие раскаты отдаленного грома. От мелькания пар, от топота кружилась голова. Все выполняется с поразительной точностью: кружащиеся пары в переполненной комнате сталкиваются не чаще, чем кони карусели. Мы пили пиво и танцевали: пиво, танцы, пиво, танцы и пот. Ох, и жарко же было в зале!