Антоп Чехов - Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения т 1-3

• Название: Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения т 1-3
• Автор: Антоп Чехов
• Издательство: Наука
• Жанр: Русская классическая проза
• Год: 1974

Полное собрание сочинений Антона Павловича Чехова в восемнадцати томах - первое научное издание литературного наследия великого русского писателя. Оно ставит перед собой задачу дать с исчерпывающей полнотой все, созданное Чеховым. При этом основные тексты произведений сопровождаются публикацией ранних редакций и вариантов.

---

{02190}

"Однако как хорошо говорим мы по-французски!" - прочел я в глазах у Чикамасовой, покрасневшей от удовольствия. Скоро отворилась дверь, и я увидел высокую худую девицу, лет девятнадцати, в длинном кисейном платье и золотом поясе, на котором, помню, висел перламутровый веер. Она вошла, присела и вспыхнула. Вспыхнул сначала ее длинный, несколько рябоватый нос, с носа пошло к глазам, от глаз к вискам. - Моя дочь! - пропела Чикамасова. - А это, Манечка, молодой человек, который... Я познакомился и выразил свое удивление по поводу множества выкроек. Мать и дочь опустили глаза. - У нас на Вознесенье была ярмарка, - сказала мать. - На ярмарке мы всегда накупаем материй и шьем потом целый год до следующей ярмарки. В люди шитье мы никогда не отдаем. Мой Петр Семены и достает не особенно много, и нам нельзя позволять себе роскошь. Приходится самим шить. - Но кто же у вас носит такую массу? Ведь вас только двое. - Ах... разве это можно носить? Это не носить! Это - приданое! - Ах, maman, что вы? - сказала дочь и зарумянилась. - Они и вправду могут подумать... Я никогда не выйду замуж! Никогда! Сказала это, а у самой при слове "замуж" загорелись глазки. Принесли чай, сухари, варенья, масло, потом покормили малиной со сливками. В семь часов вечера был ужин из шести блюд, и во время этого ужина я услышал громкий зевок; кто-то громко зевнул в соседней комнате. Я с удивлением поглядел на дверь: так зевать может только мужчина. - Это брат Петра Семеныча, Егор Семеныч... - пояснила Чикамасова, заметив мое удивление. - Он живет у нас с прошлого года. Вы извините его, он не может выйти к вам. Дикарь такой... конфузится чужих... В монастырь собирается... На службе огорчили его... Так вот с горя... После ужина Чикамасова показала мне епитрахиль, которую собственноручно вышивал Егор Семеныч, чтобы потом пожертвовать в церковь. Манечка сбросила

{02191}

с себя на минуту робость и показала мне кисет, который она вышивала для своего папаши. Когда я сделал вид, что поражен ее работой, она вспыхнула и шепнула что-то на ухо матери. Та просияла и предложила мне пойти с ней в кладовую. В кладовой я увидел штук пять больших сундуков и множество сундучков и ящичков. - Это... приданое! - шепнула мне мать. - Сами нашили. Поглядев на эти угрюмые сундуки, я стал прощаться с хлебосольными хозяевами. И с меня взяли слово, что я еще побываю когда-нибудь. Это слово пришлось мне сдержать лет через семь после первого моего посещения, когда я послан был в городок в качестве эксперта по одному судебному делу. Зайдя в знакомый домик, я услыхал те же аханья... Меня узнали... Еще бы! Мое первое посещение в жизни их было целым событием, а события там, где их мало, помнятся долго. Когда я вошел в гостиную, мать, еще более потолстевшая и уже поседевшая, ползала по полу и кроила какую-то синюю материю; дочь сидела на диване и вышивала. Те же выкройки, тот же запах порошка от моли, тот же портрет с разбитым уголышком. Но перемены все-таки были. Возле архиерейского портрета висел портрет Петра Семеныча. и дамы были в трауре. Петр Семеныч умер через неделю после производства своего в генералы. Начались воспоминания... Генеральша всплакнула. - У нас большое горе! - сказала она. - Петра Семеныча - вы знаете? - уже нет. Мы с ней сироты и сами должны о себе заботиться. А Егор Семеныч жив, но мы не можем сказать о нем ничего хорошего. В монастырь его не приняли за... за горячие напитки. И он пьет теперь еще больше с горя. Я собираюсь съездить к предводителю, хочу жаловаться. Вообразите, он несколько раз открывал сундуки и... забирал Манечкино приданое и жертвовал его странникам. Из двух сундуков всё повытаскал! Если так будет продолжаться, то моя Манечка останется совсем без приданого... - Что вы говорите, maman! - сказала Манечка и сконфузилась. - Они и взаправду могут бог знает что подумать... Я никогда, никогда не выйду замуж! Манечка вдохновенно, с надеждой глядела в потолок и видимо не верила в то, что говорила.

{02192}

В передней юркнула маленькая мужская фигурка с большой лысиной и в коричневом сюртуке, в калошах вместо сапог, и прошуршала, как мышь. "Егор Семеныч, должно быть", - подумал я. Я смотрел на мать и дочь вместе: обе они страшно постарели и осунулись. Голова матери отливала серебром, а дочь поблекла, завяла, и казалось, что мать старше дочери лет на пять, не больше. - Я собираюсь съездить к предводителю, - сказала мне старуха, забывши, что уже говорила об этом. - Хочу жаловаться! Егор Семеныч забирает у нас всё, что мы нашиваем, и куда-то жертвует за спасение души. Моя Манечка осталась без приданого! Манечка вспыхнула, но уже не сказала ни слова. - Приходится всё снова шить, а ведь мы не бог знает какие богачки! Мы с ней сироты! - Мы сироты! - повторила Манечка. В прошлом году судьба опять забросила меня в знакомый домик. Войдя в гостиную, я увидел старушку Чикамасову. Она, одетая во всё черное, с плерезами, сидела на диване и шила что-то. Рядом с ней сидел старичок в коричневом сюртуке и в калошах вместо сапог. Увидев меня, старичок вскочил и побежал вон из гостиной... В ответ на мое приветствие старушка улыбнулась и сказала: - Je suis charmйe de vous revoir, monsieur. - Что вы шьете? - спросил я немного погодя. - Это рубашечка. Я сошью и отнесу к батюшке спрятать, а то Егор Семеныч унесет. Я теперь всё прячу у батюшки, - сказала она шёпотом. И, взглянув на портрет дочери, стоявший перед ней на столе, она вздохнула и сказала: - Ведь мы сироты! А где же дочь? Где же Манечка? Я не расспрашивал; не хотелось расспрашивать старушку, одетую в глубокий траур, и пока я сидел в домике и потом уходил, Манечка не вышла ко мне, я не слышал ни ее голоса, ни ее тихих, робких шагов... Было всё понятно и было так тяжело на душе.

{02193}

ДОБРОДЕТЕЛЬНЫЙ КАБАТЧИК

(ПЛАЧ ОСКУДЕВШЕГО) "- Подай, голубчик, холодненькой закусочки... Ну и... водочки..." (Надгробная эпитафия) Сижу теперь, тоскую и мудрствую. Во время оно в родовой усадьбе моей были куры, гуси, индейки - птица глупая, нерассудительная, но весьма и весьма вкусная. На моем конском заводе плодились и размножались "ах, вы, кони мои, кони...", мельницы не стояли без дела, копи уголь давали, бабы малину собирали. На десятинах преизбыточествовали флора и фауна, хочешь - ешь, хочешь - зоологией и ботаникой занимайся... Можно было и в первом ряду посидеть, и в картишки поиграть, и содержаночкой похвастать... Теперь не то, совсем не то! Год тому назад, на Ильин день, сидел я у себя на террасе и тосковал. Передо мной стоял чайник, засыпанный рублевым чаем... На душе кошки скребли, реветь хотелось... Я тосковал и не заметил, как подошел ко мне Ефим Цуцыков, кабатчик, мой бывший крепостной. Он подошел и почтительно остановился возле стола. - Вы бы приказали, барин, крышу выкрасить! - сказал он, ставя на стол бутылку водки. - Крыша железная, без краски ржавеет. А ржа, известно, ест... Дыры будут! - За какие же деньги я выкрашу, Ефимушка? - говорю я. - Сам знаешь... - Займите-с! Дыры будут, ежели... Да приказали бы еще, барин, сторожа в сад принанять... Деревья воруют! - Ах, опять-таки нужны деньги! - Я дам... Всё одно, отдадите. Не в первый раз берете-то... Отвалил мне Цуцыков пятьсот целковых, взял вексель и ушел. По уходе его я подпер голову кулаками

{02194}

и задумался о народе и его свойствах... Хотел даже в "Русь" статью писать... - Благодетельствует мне, великодушничает... за что? За то, что я его... сек когда-то... Какое отсутствие злопамятности! Учитесь, иностранцы! Через неделю загорелся у меня во дворе сарайчик. Первым прибежал на пожар Цуцыков. Он собственноручно разнес сарайчик и притащил свои брезенты, чтобы в случае чего укрыть ими мой дом. Он дрожал, был красен, мокр, точно свое добро отстаивал. - Теперь новый строить нужно, - сказал он мне после пожара. - У меня лесок есть, пришлю... Приказали бы, барин, прудик почистить... Вчерась карасей ловили и весь невод о водоросль разорвали... Триста рублей стоит... Возьмите! Не впервой берете-то... И так далее... Почистили пруд, выкрасили все крыши, ремонтировали конюшни - и всё это на деньги Цуцыкова. Неделю тому назад приходит ко мне Цуцыков, становится у дверей и почтительно кашляет в кулак. - И не узнаешь теперь вашей усадьбы-то, - говорит он. - Графу аль князю в пору жить... И пруды вычистили, и озимь посеяли, лошадушек завели... - А всё ты, Ефимушка! - говорю я, чуть не плача от умиления. Встаю и самым искреннейшим образом обнимаю мужика... - Бог даст, дела поправятся, всё отдам, Ефимушка... С процентами. Дай мне еще раз обнять тебя! - Всё починили и благоустроили... Помог бог! Осталось теперь одно только: лисицу отседа выкурить... - Какую лисицу, Ефимушка? - Известно какую... И, помолчав немного, Цуцыков добавляет: - Судебный пристав там приехал... Вы бутылки приберите-то... Неравно пристав увидит... Подумает, что у меня в имении только и дела, что пьянство... Фатеру прикажете вам в деревне нанять аль в город поедете? Сижу теперь и мудрствую.