Новый Мир Новый Мир - Новый Мир ( № 7 2006)

• Название: Новый Мир ( № 7 2006)
• Автор: Новый Мир Новый Мир
• Жанр: Современная проза

Ежемесячный литературно-художественный журнал http://magazines.russ.ru/novyi_mi/

---

Жизнь, известное дело, коротка, как лето. Но — как и положено в Эдеме:

…ни гнева, ни печали,

Лишь радость и покой.

Можно говорить и о христианских мотивах этой книги, но они в ней не форсируются, ведь и о Христе говорится в человеческом масштабе — “каково Ему было в эти дни уходить?”. Они скорее подразумеваются, когда герой Климова не боится заявить: “Несокрушимым духом торжествую”.

В своей книге “Игра в современной русской поэзии” А. Э. Скворцов условно разделяет поэтов на три группы: архаистов, новаторов и центристов. Архаистам свойственно употребление игры только в качестве одного из поэтических приемов. Архаист “доверяет языку и представляет определенную картину мира, выражаемую этим языком”, играющий новатор “не отдает предпочтения ни одной из систем, стремится избежать репрессии любого дискурса”, а центрист “никогда не станет ни подчеркнуто игрово абстрагироваться от реальности, ни навязывать ей собственные концепции и установки”. Так вот, архаист Климов-Южин как раз не навязывает реальности собственных концепций и установок, он этих установок в реальности же и ищет, подразумевая наличие как в ней, так и в “несовременном” языке несокрытой и очевидной истины.

Ну а если вернуться к разговору о том, что и зачем нужно читателю, — книга Климова-Южина разошлась в магазинах мгновенно.

Ирина ВАСИЛЬКОВА.

Православный протестант?..

Православный протестант?..

Прот. Александр Шмеман. Дневники. 1973 — 1983. [Составление и подготовка текста Ульяны Шмеман, Никиты Струве, Елены Дорман]. М., “Русский путь”, 2005, 720 стр., с ил.

 

Книгу прот. Александра Шмемана объемом свыше 650 страниц я прочитал за три дня, а откликнуться на нее не мог в течение трех месяцев. Настолько глубока проблематика внутренней жизни о. Александра и настолько неожиданна для его постоянного и внимательного читателя.

Имя о. Александра Шмемана стало известно мыслящим православным в России с конца 60-х — начала 70-х годов. Он вошел в нашу жизнь сперва как проповедник (для тех, кто научился, имел возможность и привычку слушать “вражьи голоса”), а затем как автор одной из лучших статей о Солженицыне “Зрячая любовь”, с которой вступил в полемику прот. Всеволод Шпиллер (для тех, кто имел доступ к там- и самиздату), и как автор одной из лучших статей об о. Сергии Булгакове, опубликованной в “Вестнике русского христианского студенческого движения” к 100-летию со дня рождении о. Сергия. Тем, что я, увлекшись русским религиозным возрождением и русской мыслью начала века, из четырех ее столпов — Струве, Булгакова, Франка, Бердяева — выбрал для изучения именно Булгакова, я в известной мере обязан именно статье о. Александра Шмемана.

В середине 70-х годов, после того, как в руки здешних “русских мальчиков” попала книга Н. Зернова “Русское религиозное возрождение XX века” с обширным библиографическим указателем, оказалось, что Шмеман в середине шестого десятка, то есть в расцвете сил для мыслителя и проповедника, — и один из самых “молодых” среди тех, кто был представлен в этом указателе. Стоит вспомнить их имена, тем более что почти все они так или иначе встречаются на страницах “Дневников” о. Александра: Н. Арсеньев (1888 — 1977), епископ Александр (Семенов-Тян-Шанский) (1890 — 1979), о. Георгий Флоровский (1893 — 1979), В. Вейдле (1895 — 1979), Н. Зернов (1898 — 1980), митрополит Антоний (Блум) (1914 — 2003), о. Иоанн Мейендорф (1926 — 1992) и единственный ныне здравствующий младший друг о. Александра Никита Алексеевич Струве, недавно отпраздновавший свое 75-летие, — один из тех, кто принимал участие в составлении и подготовке текста “Дневников”…

Примерно с того времени, о котором я сейчас вспоминал, и начинаются “Дневники” о. Александра: первая тетрадь включает в себя записи с января 1973 по ноябрь 1974 года. Самое значительное событие этого времени — издание первого тома “Архипелага ГУЛАГ”, арест и высылка Солженицына. Время второго “русского религиозного возрождения”, несопоставимого по именам с первым, начала века, но подготовившего читателей русской философской традиции — от Владимира Соловьева до того же о. Александра Шмемана. Публикация 5-го тома “Философской энциклопедии”, опубликованные в выпусках “Богословских трудов” (пусть мало доступные, но легальные, а значит, позволявшие цитирование их в подцензурной печати) “Иконостас” о. Павла Флоренского и “Очерки мистического богословия” В. Лосского с послесловием о. Иоанна Мейендорфа, публикация статьи того же Мейендорфа (впрочем, без указания на его сан) в руководимых Д. С. Лихачевым “Трудах Отдела древнерусской литературы”, статьи С. С. Аверинцева в “Вопросах литературы” и его обобщающий труд “Поэтика ранневизантийской литературы”, несомненный поворот от раннего позитивизма тартуско-московской школы семиотики к религиозной проблематике в статьях В. Н. Топорова и Б. А. Успенского — все это составляло ту питательную среду, благодаря которой усваивались русские идеи нескольких поколений отечественных мыслителей. Без того, что происходило в это так называемое “застойное” время — которое было застоем только в кадровой политике верхушки партийных функционеров, заинтересованных в продвижении и потом прозвавших так годы, когда их карьера притормозилась, а на самом деле обладало своей внутренней динамикой, — никакой приказ ЦК КПСС о необходимости публикации русской мысли начиная с 1988 года не мог бы быть выполнен в кратчайший срок (на каком уровне — это уже другой вопрос, но свою роль публикаторский бум конца 80-х годов сыграл, а подготовлен он был двадцатилетней работой мысли таких читателей, как С. С. Хоружий, Р. А. Гальцева, И. Б. Роднянская, и многих других).

Сначала о том, что не удивляет в “Дневниках” о. Александра. Редкий словесный дар. Поразительное и далеко не всегда встречающееся у мыслителя-священника абсолютное отсутствие расстояния между мыслью и словом (вспомним, к примеру, как натужно и трудно работал со словом о. Сергий Булгаков, далеко не в полной мере на всех этапах его прихотливого пути находивший точное словесное выражение для своих философских и богословских мыслей). О. Александр ведет дневник, как будто читает лекцию или просто сидит за столиком в ресторанчике с кем-то из своих приятелей и размышляет вслух “свободно и свободно”, по слову Грибоедова. О чем бы он ни писал — заседание в семинарии, встреча с друзьями, очередная книга французского литератора, телевизионная передача, хоккейный матч, веселое и грустное, раздражающее и радующее, — для всего он находит естественную, живую разговорную интонацию.

Не удивляет обширность его эрудиции и заинтересованность в самых разных сферах человеческой жизни. Помимо собственно церковной жизни (забегая вперед, замечу, что иногда — больше церковной жизни) его интересует литература — от Пушкина до наших дней во времени, русская и французская в пространстве. Не думаю, чтобы кто-нибудь из священнослужителей XX века с такой легкостью и по памяти мог бы цитировать Ходасевича, Ахматову или Мандельштама. Не удивляет — это можно было бы предположить — его любовь к природе. Полжизни проживший во Франции, а вторую, и самую успешную, в Америке, он необыкновенно тонко чувствует американскую природу, и для тех, кто, подобно мне, знает Америку только урбанистическую или Америку прошлого, Америку, скажем, Фолкнера, его дар подметить и в нескольких строчках схватить сущность Америки не многоэтажной или одноэтажной, а реки, озера, равнины, горы, чтение “Дневников” в какой-то мере эту страну сделало чуть более родной. Восхищают его ни на один день не прервавшаяся влюбленность в жену, матушку Ульяну Шмеман, и любовь к сыну Сергею (автору предисловия к “Дневникам”). Казалось бы, чему тут удивляться, однако у меня стоит в памяти фраза недавно скончавшегося священника: “Я не видал священника, счастливого в браке”. Можно сказать, что о. Александр, судя по “Дневникам”, на редкость счастлив в браке. Дерзну сказать, что таинство брака далось ему более легко и радостно, чем таинство священства, которое он несет, изнемогая под его бременем. В свое время о. Александр утверждал: “Настоящая сущность пастырства такова: если каждый человек должен найти Христа в своей жизни, если инженеры-христиане узнают в Церкви, что значит быть христианином-инженером, если христианин-писатель находит в Церкви понятие о христианском искусстве, если христианин-отец и христианка-мать находят в Церкви понимание родительских чувств, то в центре общины должен быть кто-то, который, как Христос, не имеет ничего своего, но в котором и через которого каждый может найти свой путь”1. Был ли сам о. Александр таковым? Тот, кто прочитает только его дневник, увидит в нем “христианина-писателя” и “христианина-читателя”, “христианина-отца” и “христианина-сына”, “христианина-путешественника”, “христианина-собеседника”, но меньше всего “христианина-пастыря”. Как богослов о. Александр был богословом радости жизни во Христе и в Церкви. В “Дневниках” он предстает чаще всего раздраженным, и это раздражение возникает не только и не столько от необходимости заседать во всевозможных советах, присутствовать на собраниях и конференциях, но прежде всего от исповедующихся ему людей. Согласитесь, что для священника это несколько странно. Я догадываюсь о том грузе, от которого изнемогают священники, обязанные утешать, облегчать тяготы приходящим к ним, как в духовную лечебницу, людям. С какими только мелочами, пустяками и глупостями не лезем мы к священнику, обязанному заменять нам и Фрейда, и парторга. Знаю, как многие священнослужители, прочитав “Дневники” о. Александра, по-новому увидели трудность и драматизм своей “профессиональной” жизни, описанный столь авторитетным в этой среде человеком. И все же не могу отделаться от впечатления, что по крайней мере в последнее десятилетие его жизни о. Александру уже не очень нужны были люди, приходившие к нему со своими грехами и поисками истины. Богословие великой радости2 омрачается и затемняется постоянным раздражением от того, что входит в самую сущность пастырства: “Страшная трудность для меня личных разговоров. Почти отталкивание от всякой „интимности”. Мучительная нелюбовь исповедовать” (22 февраля 1973 года). И вскоре: “Как я устал от своей профессии или, может быть, от того, как она стала пониматься и восприниматься” (14 марта 1973 года).