Н Мельгунов - Кто же он

• Название: Кто же он
• Автор: Н Мельгунов
• Жанр: Научная Фантастика

---

VI

На ее лице оставались еще признаки недавнего волнения. Но я один мог разгадать причину оного. Проходя мимо меня, она сказала тихо: "Ныне день скорби для нас обоих". Впрочем, она скрыла свою грусть, как могла, от глаз недальновидных тетушек и дядюшек, которые были заняты вчерашними новостями и сегодняшнею репетицией. - Что тебе за охота, Петр Андреич, - сказал один пожилой родственник, - выбрать такую вольнодумную пьесу для своего представления? - А почему же не так? - спросил озадаченный Линдин. - И это ты у меня спрашиваешь? Прошу покорно! Уже и ты заражен просвещением! - Что мне до вашего просвещения, - прибавила старая тетушка, - не в том сила: в этой комедии, прости Господи, нет ни христианских нравов, ни приличия! - А только злая сатира на Москву, - подхватила другая дама, помоложе. - Пусть представляют ее в Петербурге согласна, но не здесь, где всякий может узнать себя. - Tant pis pour celui qui s'y reconnait, - сказал какойто русский литератор в очках. - Да это бы куда ни шло, са serait meme assez piquant (Тем хуже для того, кто себя здесь узнает (...) это было бы даже занятно (франц.)); но какое оскорбление вкуса! Вопреки всем правилам, комедия в четырех действиях! Не говорю уже о том, что она писана вольными стихами; сам Мольер... - Вольные б стихи ничего, - возразил первый мужчина, только бы в ней не было вольных мыслей! - Но почему ж им и не быть? - спросил один молодчик, племянник Линдина. Почтенный враг вольных мыслей вымерил глазами дерзкого юношу. - А позвольте спросить, господин умник, - сказал он, wrn разумеете вы под этими словами? - Я разумею, - отвечал, покраснев и заикаясь, наш юный оратор, - я разумею, что вольные мысли позволительны и что без этой свободы говорить, что думаешь... - Мы избавились бы от многих глупостей? Не то ли хотели вы сказать? Сии слова были произнесены нараспев и таким голосом, который обнаруживал сосредоточенную запальчивость и при первом противоречии готов был разразиться громом и молнией. Линдин спешил отвратить грозу при самом ее начале. Он стал уговаривать старого родственника, чтоб он не горячился и тем не расстраивал своего драгоценного здоровья. - Слушай, Петр Андреич, - отвечал тот после грозного молчания, - если завтра ты повторишь свое безумство и разыграешь перед публикой эту комедию, то я не я... увидишь! Тут он сжал зубы, схватил шляпу и вышел поспешно из комнаты. - Желаю знать, чем кончится эта тревога, но я.. я... О! я поставлю на своем, - сказал Линдин в великодушном порыве сердца. - Хотя бы тысяча родственников, а "Горе от ума" будет сыграно. - Однако... - заметила жена. - Не слушаю, - ответил муж. - Но если в самом деле эта пиеса заключает в себе вольные мысли? - Ну, сократим ее. - Она сокращена и без нас. - Ну, в таком случае мы... этак я и не найдусь. - Всего лучше сократить ее вовсе, - прибавил литератор с улыбкой самодовольствия. - Bien dit (Хорошо сказано (франц.)). - сказала дама помоложе. - Давно бы так, - воскликнуло несколько старушек. Линдин. был как на иголках. Гордость и неуступчивость боролись в нем со страхом. - По крайней мере, дайте сыграть ее сегодня, в семье, сказал он, смягчив голос, - а там... увидим. Строгие тетушки согласились на капитуляцию, и Линдин оправился от недавнего поражения. В эту минуту Вашиадан вошел в гостиную. - Непредвиденные обстоятельства, - сказал он после первых приветствий, - заставляют меня оставить Москву ранее предположенного мною срока. Я еду сегодня в ночь, однако, желая, по возможности, облегчить вину свою перед вами и хотя вполовину исполнить обещанное, я оставил все свои дела и последний вечер посвящаю вам: располагайте мною. Линдин был вне себя от его любезности, а еще более от того, что в отъезде своего приятеля находил благовидный предлог к отмене представления, которого теперь столько же страшился, сколько прежде желал из тщеславия. Правда, тяжело ему было отказаться от своего любимого намерения блеснуть пышностию, вкусом и даже, если не ошибаюсь, своей дочерью, - но еще тяжелее идти против общего мнения. Так думал Петр Андреич. Позвали к обеду. Все пошли попарно и молча. Беседа не была, как прежде, приправлена шутками и остроумием Вашиадана. Сей чудный гость, неизвестно почему, разделял с прочими то дурное расположение духа, которое, как язва, переходит от одного ко всем и простирает на самых веселых свое губительное влияние. Вскоре после стола начались приготовления. Линдин продолжал твердить роль, но чем более старался, тем менее sqoeb`k. Наконец он кинул с досады тетрадь и хорошо сделал. В день представления отнюдь не должно перечитывать роли, как бы дурно вы ни знали ее: это совет одного опытного актера. Итак, Линдин, перекрестясь, положился во всем на крепкую грудь суфлера. Домашний оркестр, составленный из двух скрыпок и фагота (второпях не успели послать за другими инструментами), заиграл увертюру, и все зрители чинно уселись по местам. С последним ударом смычка поднялся занавес, и комедия пошла своим чередом - разумеется, за исключением Фамусова, который врал без пощады и останавливался на каждом слове, вслушиваясь в подсказы суфлера. Однако первое действие кончилось довольно удачно при общих рукоплесканиях доброхотных зрителей. Линдин сказал препорядочно свои два стиха:

Что за комиссия, создатель, Быть

взрослой дочери отцом!

и Марья Васильевна, остававшаяся в партере с гостями, значительно улыбнулась своему мужу. Началось и второе действие. Фамусов, или, правильнее, Линдин, довольно твердо выдержал огненные сар-казмы Чацкого; Скалозуб проговорил басом, и Софья вышла на сцену, дабы упасть в обморок. Она произносила уже стих

Ax, Боже мой! Упал, убился!

как вдруг Вашиадан с словами

Кто, кто это?

снял фиолетовые свои очки и устремил глаза на обернувшуюся к нему девушку. Я слышал крик и шум от падения на пол... Громкие и продолжительные рукоплескания последовали за ее мастерским обмороком, некоторые кричали даже "форо!", но я был за кулисами и видел причину ее беспамятства. Забыв все, выбегаю на сцену и прошу о помощи. Легко себе представить, какая суматоха поднялась в зале, когда узнали, что обморок Глафиры был вовсе не искусственный. Мать бегала в испуге из комнаты в комнату, спрашивая спиртов, соли; отец не мог опомниться и все еще приписывал этот обморок чрезвычайному искусству дочери; из зрителей иные суетились вместе с Линдиной и еще более ей мешали, а большая часть разъехалась. Невольно обратил я глаза на стенные часы, висевшие в зале. Протяжно пробило на них десять. "Об эту пору, в исходе десятого, скончался возлюбленный Глафиры", - подумал я и стал искать взорами Вашиадана. Но он исчез, и никто не знал, когда и как оставил дом Линдина.

VII

Внезапный отъезд Вашиадана возбудил во мне сильные подозрения. Правда, обморок Глафиры мог произойти от ее болезненного состояния или от той же обманчивой мечты, которая заставляла и меня несколько раз находить в подвижной физиономии и в голосе сего странного человека сходство с чертами и с голосом покойного друга. Но, с другой стороны, не мог ли поступок быть следствием какогонибудь обдуманного, злоумышленного плана? И нет ли в его власти скрытных таинственных средств, с помощию коих он приводит этот план в исполнение? Поведение, характер, таланты Вашиадана были столь загадочны, что из них можно было выводить какие угодно заключения. Он сам не говорил о себе ни слова и старался отклонять нескромные вопросы любопытных. Судя же по рассказам Линдина и в особенности чиновников банка, где он заложил множество бриллиантов и других драгоценных вещей на огромную сумму, то был грек, ремеслом ювелир, или - как иные уверяли - еврей, алхимик, духовидец и чуть-чуть не Вечный жид. Но сия самая не известность о его происхождении и занятиях наводила на него еще сильнейшие подозрения. Мне казалось более чем вероятным, что он - наглый и хитрый обманщик, у которого на уме что-то недоброе, хотя и трудно проникнуть в его цели. В этой уверенности я отправился на следующее утро к Линдиным осведомиться о здоровье Глафиры. Меня встретила мать. Я спросил ее о дочери: по словам ее, она провела ночь покойно и еще не просыпалась. - Знаете ли, - примолвила таинственно Марья Васильевна, - знаете ли, отчего, я думаю, больна моя Глафира? - Отчего? - Ее сглазили! Я не мог не улыбнуться при таком объяснении ее болезни. - Вы смеетесь? - продолжала Линдина с укоризной, - но я совершенно тому верю. - И я не вовсе отвергаю возможности магнетического действия глаз на людей и животных, - отвечал я. - Между прочим, мне сказывали об одном человеке простого звания, который носил зонтик на глазах единственно из боязни причинить вред своим взором. Но его опасения могли быть ложны; что же касается до Глафиры... - Ваш пример еще более подтверждает мою догадку. Мне кажется, чтс Вашиадан носит фиолетовые очки из той же предосторожности. Когда он снял их, Глафира тотчас упала в обморок. Но я умыла ее святой водой и надеюсь, что болезнь пройдет скоро. Некстати было сообщать ей теперь мои подозрения насчет Вашиадана. Время, полагал я, объяснит загадку; хотя во всяком случае благоразумие требовало бы обходиться осторожнее с двусмысленным приятелем Петра Андреича. Но это его дело, а не мое. При сем раздумье нас позвали к Глафире. Узнав о моем приезде, она желала меня видеть. Больная сидела на постели, склоня голову к подушкам. Положение ее руки на лбу показывало, что она старается привесть себе на память случившееся вчера с нею. Рассказ матери подтвердил ей темное воспоминание. - Да, - сказала она наконец слабым голосом, - почти так. О, как это было страшно! Но где батюшка? - Он поехал в клуб, душа моя, - отвечала мать, - и скоро воротится. - Скоро? Дай-то бог! Пора, давно пора открыть вам тайну этого бедного сердца. Вчерашний случай заставляет меня поспешить моим признанием. Не уходите, - прибавила она, обратясь ко мне, - вы будете моим земным свидетелем. Глафира находилась в напряженном состоянии духа. Жар ее увеличивался, щеки и глаза пылали. Она продолжала с какойто невыразимой торжественностию: "Быть может, признание мое поздно, но, по крайней мере, вы поймете дочь свою; и если суждено ей скоро умереть, то она не понесет во гроб тайны, скрытой от родителей. Тогда молитесь за меня и просите Бога, чтобы он не лишил вашу дочь той отрады в будущей жизни, которую она напрасно искала в здешней". Эти слова произвели необычайное действие на Линдину. Для ней все было неожиданно, непонятно. Она хотела говорить и вдруг судорожно схватила руку дочери. В эту минуту вошел Петр Андреич. Едва обратил он внимание на больную и, поцеловав ее в лоб, начал: