Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

• Название: Ревет и стонет Днепр широкий
• Автор: Юрий Смолич
• Издательство: Советский писатель
• Жанр: Исторические приключения
• Год: 1966

Роман Юрия Смолича «Ревет и стонет Днепр широкий» посвящен главным событиям второй половины 1917 года - первого года революции. Автор широко показывает сложное переплетение социальных отношений того времени и на этом фоне раскрывает судьбы героев.

Продолжение книги «Мир хижинам, война дворцам».

---

— Почему это вас так интересует, пане–товарищ?

— А потому это меня интересует, — отвечал сотник, — что, во–первых, воюете вы как будто для баловства: ну где ж это видано, чтоб не выдвинуть вперед заслон первой линии? А во–вторых, чтоб вы знали, мои хлопцы так говорят: не для того мы украинизировались, чтоб нам на горб уселся свой, украинский, пан. Есть у меня еще и третья причина. Примите во внимание, что сам я член партии украинских социалистов–революционеров, понятное дело, — левых… Словом, черт подери, дипломатией заниматься некогда, — слышите, как палят, видите, из парка и оврагов уже и в атаку пошли? Можем стать под вашу команду, если вы, товарищ, здесь главный…

Иванов почувствовал, как в груди у него похолодело: правда или маневр?

Но решать надо было сразу. Иванов сказал:

— Ладно! Согласны ли вы, товарищ, разбить свою полусотню и каждого вашего казака подбросить к десятку наших бойцов?

Сотник взглянул Иванову в лицо, хитро прищурился:

— Опасаетесь, что, оставшись боевой единицей, ударим не с вами, а против вас?

— Да, — отвечал Иванов, выдержав его взгляд и тоже глядя гайдамацкому старшине прямо в глаза, — перед боем разве доверишься вот так вдруг? Доверие придет в бою…

Сотник улыбнулся, и улыбка у него была не то лукавая, не то просто понимающая и одобрительная:

— Правильно!.. А если что… так ваших десяток легко накроют мешком одного нашего? Не так ли? — Он еще шире улыбнулся и протянул руку. — Согласен, товарищ! Ведь — бой… Значковый! — сразу же скомандовал он. — Казаков разбить по одному на десяток рабочих. Занять оборону согласно приказу. — Потом он еще раз подмигнул Иванову: — Верно действуете, товарищ. Сказать по правде, я уже не первый день раздумываю: не перейти ли и мне в партию большевиков…

Рабочие десятки — каждый с казаком–богдановцем — занимали позиции за кучами угля, загромождавшими заводской двор вдоль «задней линии», в полусотне метров от зданий.

— Бить залпами по команде, но прицельно, — приказал Иванов. — Каждый выбирает себе игрушку по вкусу, — ишь сколько их сразу поперло!

Юнкера и донцы с «ударниками» уже пересекли Александровскую улицу и цепями двигались от дома генерал–губернатора и от Кловских яров.

С башен затрещали пулеметы, из цехов, из–за угольных завалов впереди гремели залпы. Выстрелили и обе пушки: два снаряда оставались еще в запасе. Угол губернаторского дворца словно брызнул дымом и огнем, словно зашатался на мгновение и — рухнул.

Юнкера, донцы и «ударники» повернули назад. Серые шинели снова скрылись в кущах Мариинского парка и в Кловских ярах.

Как раз в это время во двор «Арсенала», с цинками патронов, один за другим вбежали авиапарковские подносчики: понтонеры ударили в тыл Бутышевской школе прапорщиков и подавили ее огонь.

Смеркалось.

4

Вооруженное восстание началось, но пока это был только Печерск.

На Шулявке, в мастерских Политехнического института студент Довнар–Запольский поднял свои полторы сотни красногвардейцев, но шулявскую группу сразу же блокировали из Кадетской рощи юнкера и кирасиры.

На Подоле Георгий Ливер и Сивцов вывели матросов, но от воронежской дружины, расположенной на склонах вдоль Львовской улицы, их сразу отрезали по Глубочице курени полка имени Шевченко: шевченковцы не выступили с контрреволюционными частями штаба, но через места своего расположения никого не пропускали.

Красногвардейцы–железнодорожники вышли из Главных железнодорожных мастерских, но вокзалом и привокзальной территорией завладели только что прибывшие чехословацкие легионеры — и пробиться в город было невозможно.

Что происходило на Демиевке, вообще никто не знал.

Восстание началось, но это был только Печерск, и был он отрезан от всех остальных районов города: вокруг сплошным кольцом залегли «ударники», юнкера, донцы, сводный полк казачьего съезда.

Восставшие оказались в круговой осаде.

Вооруженные силы Центральной рады дислоцировались за кольцом осады. На Сырце стоял полк Богдана Хмельницкого; на Подоле разместился сводный полк из делегатов войскового съезда; по Глубочице стал постоем полк имени Шевченко; курень «вильных козаков» располагался подальше, на Куреневке; курень «сечевых стрельцов» занимал центр города.

Войска Центральной рады не приняли участия в осаде Печерска — центра восстания, однако и в восстании — тоже.

Собственно говоря, в этот момент ситуация складывалась так: на чью сторону склонятся вооруженные силы Центральной рады, та и возьмет верх.

Но позиция Центральной рады оставалась неясной.

Между тем наступал вечер.

5

Вот тогда–то и был совершен этот шаг.

Ревком поручил Иванову запросить Центральную раду в последний раз: с кем она, за кого и против кого.

Поговорить с не вовремя явившимся парламентером от восставших печерцев вышел заместитель председателя Центральной рады Винниченко.

Владимир Кириллович был как раз в отличном настроении. Он только что докладывал сессии о поездке в Петроград и в своем выступлении блеснул эрудицией и ораторским талантом. И проявил абсолютную непримиримость. Члены Центральной рады на правых скамьях возмущенно шикали, топали ногами и пытались устроить ему обструкцию, на левых кричали «слава!». В своем отчете Центральной раде Винниченко квалифицировал позицию Временного правительства как контрреволюционную, а действия всероссийского премьера Керенского — как узурпацию.

Что касается украинского вопроса, то тут Владимир Кириллович достиг вершин красноречия и даже драматизма. Он то прибегал к трагическому шепоту, слышному, впрочем, в самых последних рядах, то вдруг низвергал громовые раскаты своего баритона, чуть не высекая молнии. В местах, где уместна была ирония, он взрывался сатанинским хохотом.

Словом, позицию Временного правительства в украинском вопросе Винниченко безоговорочно заклеймил — как антинародную и антисоциалистическую, реакционную, великодержавную, захватническую, колонизаторскую и империалистическую.

Аккорд саркастического смеха Владимир Кириллович адресовал штабу Киевского военного округа. Боже мой! Не слепа ли, бессмысленна, к тому же еще и нагла позиция штаба — защищать правительство, три дня тому назад сброшенное и ликвидированное бесповоротно? Разве не обидно, не оскорбительно это для всех украинцев, на Украине и за ее пределами сущих — нагло не признавать национального правительства страны, на государственной территории которой ты самочинно расположился?.. Винниченко требовал, чтобы штаб либо немедленно признал Центральную Раду парламентом, а генеральный секретариат правительством Украинского государства и убирался прочь, либо…

Это «либо» Винниченко произнес даже трижды — либо… либо.. либо, с каждым разом усиливая угрожающую интонацию, так что после третьего раза можно было ожидать, что он тут же выхватит из кармана бомбу и швырнет ее прямехонько во дворец на углу Банковой улицы, — однако как раз на этом слове он свою речь и закончил, с сардонической улыбкой спустившись с трибуны.

Дипломаты знают, сколь эффектна недоговоренность в условиях парламентских дебатов и сколь неотразимое впечатление производит она и на противника и на прочие парламентские группировки: ведь толковать ее можно и сяк, и так, а вместе с тем она будто бы и совершенно недвусмысленна. Однако судебной ответственности не подлежит.

Итак, Винниченко уселся на свое место в президиуме — под шиканье на правых скамьях и возгласы «слава!» на левых, — и настроение у него было как после хорошего ужина в отдельном кабинете ресторана Роотса. Он даже машинально вынул зубочистку и начал ковырять в зубах.

Поэтому, когда профессор Грушевский тут же наклонился к нему и уколол его бородой, Владимир Кириллович даже не подосадовал, как обычно, на чертова гнома. Приняв это за выражение восторга, он только отстранился и благодушно проворковал:

— Осторожно, дорогой Михаил Сергеевич! Вы опять хотите выколоть мне глаза! И вообще я предпочитаю принимать поцелуи от особ того пола, у которого борода не растет!

Но Грушевский вовсе не собирался целоваться. Он просто просил уважаемого и дорогого Владимира Кирилловича — поскольку сам он сейчас председательствует и не имеет права выпустить из рук ведение собрания — выйти на минутку в приемную и взять на себя миссию: побеседовать с парламентером, который, видите ли, так несвоевременно прибыл от бунтовщиков–арсенальцев.

Винниченко на миссию охотно согласился: действительно, кому же, как не ему, и разговаривать с парламентерами, кто бы они ни были!

Насвистывая, он вышел в приемную.

6

— Ба! — весело воскликнул Винниченко, увидев, что парламентер от бунтовщиков — не кто иной, как его вечный непримиримый оппонент на митингах. — Товарищ Иванов! Рад вас видеть! Как поживаете! Как там с восстанием? Знаете, задал я сейчас перцу всем этим буржуям и их мелкобуржуазным прихвостням! Будет теперь знать контрреволюционная свора!