Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

• Название: Ревет и стонет Днепр широкий
• Автор: Юрий Смолич
• Издательство: Советский писатель
• Жанр: Исторические приключения
• Год: 1966

Роман Юрия Смолича «Ревет и стонет Днепр широкий» посвящен главным событиям второй половины 1917 года - первого года революции. Автор широко показывает сложное переплетение социальных отношений того времени и на этом фоне раскрывает судьбы героев.

Продолжение книги «Мир хижинам, война дворцам».

---

— Анархия! — констатировал Пятаков, наконец успокоившись, и снова заняв свое председательское место.

— Не анархия! — страстно воскликнул и тихий Коля. — А революционное действие масс! А вот если мы не возглавим это массовое революционное движение, вот тогда и в самом деле начнется анархия! — Спокойнее он закончил: — Село не верит ни Временному правительству, ни Центральной раде, — как же вы можете говорить, что оно не пойдет за пролетариатом, когда пролетариат поднимает восстание против Временного правительства, да и против вашей Центральной рады?

— Почему — вашей? Почему — вашей? — вскочил Пятаков. — Как понимать ваши намеки, товарищ Тарногродский? Будьте любезны, расшифруйте!

— А нечего и расшифровывать, — снова отозвался Картвелишвили. — Вы же член Центральной рады, уважаемый Юрий Леонидович!

— Вы видите? Вы видите? — возмущенно апеллировал Пятаков к собранию. — Это демагогия! О том, чтобы нам войти в Центральную раду, было принято специальное постановление комитета!

И Юрий Пятаков начал, загибая пальцы, напоминать, почему именно считает оправданным вхождение большевиков в состав Центральной рады. Центральная рада, дескать, недовольна тем, что ее прерогативы распространяются лишь на пять украинских губерний, а не на девять. Комиссара по Украине назначает Керенский вне компетенции генерального секретариата. Временное правительство возражает даже против созыва отдельного Украинского учредительного собрания. — И — смотрите! — Центральная рада уже начинает леветь: она выступила даже против корниловского путча!..

Тут начал подниматься с места Пятаков Леонид. Он поднимался медленно, впившись лютым взглядом в брата. И все из большинства комитета загудели и замахали руками, призывая к порядку! Ибо всем было известно: сейчас снова начнется вечная и бесконечная пикировка между братьями. Но Леонид Пятаков все–таки заговорил, но говорил не запальчиво, а сокрушенно:

— Киевские большевики были против участия в Государственном совещании, а ты, Юрий, — за. Комитет пошел за тобой, тебя и избрали, ты поехал, и только решение общегородской конференции вынудило тебя возвратиться. Мы были и против Демократического совещания и вхождения в буржуазный «предпарламент», но ты, Юрий, — за. И снова пришлось созвать конференцию, чтобы отозвать тебя…

— Это что? — насмешливо спросил Юрий Пятаков. — Обвинительный акт? Речь прокурора? Суд?

Но Леонид не реагировал на реплику брата и говорил дальше — точно так же спокойно, сдержанно:

— Мы были против вхождения в Центральную раду, ты — за, и ты вошел, потянув за собой еще и Затонского с Крейсбергом…

— Я подчинился решению комитета! — крикнул Затонский. — Да к тому же Юрий не знает украинского языка: мне поручено было быть при нем в роли переводчика!

По комнате прокатился смех. Саша Горовиц тоже крикнул:

— Раз мы поддерживаем стремление нации к освобождению, то должны принять участие в органе, который поставил себя во главе национального освобождения. Конечно, постольку поскольку: отстаивать демократические принципы и давать бой буржуазным тенденциям…

Леонид не обращал внимания на эти выкрики. Он говорил дальше:

— Теперь, тоже без согласия всех киевских большевиков, состряпав на скорую руку постановление комитета, в котором за тобой формальное большинство, ты…

В комнате возмущённо загудели, и Леониду пришлось несколько повысить голос:

— …ты входишь в провокационный «Комитет спасения революции», который объединяет в Киеве всю контрреволюцию от меньшевиков до черносотенца Шульгина, и ты даже дал согласие принять на себя председательствование. И это в то время, когда нам, подобно Петрограду, нужно создать Военно–революционный комитет — боевой ревком для руководства восстанием, и чтобы именно ты, руководитель киевских большевиков, возглавил его — поставил бы партию во главе масс!.. Да, — вдруг почти закричал и Леонид, — пускай это будет суд — партийный суд, и я согласен выступить прокурором! Я буду требовать вывести тебя из комитета! И иди себе один, а партия пойдет другим путем!

Теперь уж поднялся невероятный шум. Все вскочили с мест. Все говорили одновременно. Большинство выражало свое возмущение, другие поддерживали Леонида. Кое–кто пытался примирить братьев или хотя бы призвать их к спокойствию.

Юрий Пятаков снова завопил, что он отрекается от председательствования и просит освободить его от комитета, что он ставит вопрос о доверии. Кто–то подал ему воды, он глотнул, расплескивая воду, и, немного успокоившись, начал доказывать, что вхождение в «Комитет спасения» — вопрос тактики, ибо, дескать, это дает возможность влиять на его деятельность в такую ответственную минуту и, в частности, не допустить, чтобы штаб ввел в Киев контрреволюционные войска.

Шум не утихал, и неизвестно, чем бы закончилось это заседание, если бы именно в это время не пришли новые люди. На пороге появились двое в военной одежде. Это были Литвин–Седой из Третьего авиапарка и делегат от 147–й воронежской дружины — единственных, собственно, в Киеве частей, которые в полном составе поддерживали большевиков. Представители этих частей и явились в комитет за указаниями: когда восстание? Но принесли в высшей степени важную новость, которая стала и им самим известной только по дороге.

— Товарищи! — крикнул еще с порога Литвин–Седой. — Штаб тайно вводит в Киев войска!

Все приумолкли. Что? Как? Какие войска! Не ошибка ли это?

Нет, не ошибка! И Литвин–Седой предлагал убедиться в этом — выйти на угол Бибиковского и посмотреть: войска движутся по Крещатику. Полчаса назад на центральных улицах города вдруг погас свет, и, выгрузившись на станции Киев–второй, в темноте и без шума, по Большой Васильковской и Крещатику по направлению к Печерску и Подолу движется пехота.

Все притихли, потрясенные до глубины души. Только неугомонный Примаков попробовал снова наскочить на Пятакова: вот, мол, в вашем «Комитете спасения» контрреволюции Керенского вы, уважаемый Юрий Леонидович, и добились, чтобы контрреволюционные войска не были введены в Киев!..

Но его сразу же утихомирили. Решено было выделить несколько товарищей, чтобы они на месте все увидели и проверили.

8

Бош, Горовиц, Иванов и Тарногродский ступили за порог и через тоннель подворотни вышли на Бибиковский бульвар, и темнота сразу же окутала их: фонари на улице действительно были погашены. Не светилось и в большинстве домов вокруг — город уже укладывался спать.

Серое, закрытое тучами, предутреннее небо низко нависало над стройными тополями бульвара и чуть–чуть отсвечивало с запада, со стороны вокзала: на железной дороге свет не был выключен. Тусклый отблеск от туч позволял видеть лишь силуэты вблизи, и идти приходилось почти ощупью.

Но незачем было ходить далеко — до угла Крещатика оставалось двадцать шагов. И оттуда, с Крещатика, доносился неясный, но ритмичный, приглушенный гул: шарканье многих подошв по мостовой, иногда — металлический звон, изредка — негромкая команда. Сквозь ночной мрак, когда глаза к нему привыкли, можно было и различить: на улице было движение, по улице двигалась людская лавина.

Бош, Иванов, Горовиц и Тарногродский остановились возле афишной тумбы у тротуара. Отсюда до людской лавины, которая двигалась по мостовой, не было и пяти шагов. Сомнения быть не могло: маршевым строем проходила пехота. Винтовки на ремне за плечом, за спиной — вещевые мешки, у пояса позвякивают котелки. Люди кашляли, харкали, переговаривались вполголоса. Иногда слышалось суровое: «Разговорчики! Без разговоров!..»

Глаза уже привыкли к темноте, и можно было хорошо рассмотреть: погоны со шнурком — юнкера, на левом рукаве у каждого белый череп и скрещенные кости — «ударники».

Итак, штабу уже было недостаточна своих, киевских, школ прапорщиков и военных училищ, понадобились еще и юнкера — «ударники», которых Корнилов бросил для наступления на фронт: корниловская гвардия! Итак, фронт и наступление отошли уже на второй план: для контрреволюционной гвардии больше дела нашлось в тылу.

Бош стиснула руку Горовица:

— Теперь ты понимаешь, Саша?

— Да, — взволнованно прошептал Горовиц, — видимо, нам действительно придется… обороняться.

— Эх, Саша! — точно так же тихо, но горько заговорил Иванов. — Штатский ты человек, Саша! Самая лучшая оборона — наступление. Это тебе каждый солдат скажет. А тактика обороны — это подготовка отступления, сдача позиций…

Горовиц тяжело вздохнул:

— Я согласен, что мы должны быть готовы ко всему.

— Готовы! — гневно откликнулся Иванов. — Не то слово, Саша! Восстание, и к тому же, как можно скорее: по первому же сигналу из Петрограда!

— Но ведь они же стягивают войска! За ними огромная армейская сила! А у нас? Красная гвардия, авиапарк, воронежская дружина — и всё.