Габриэле Д’Аннунцио - Собрание сочинений в 6 томах. Том 1. Наслаждение. Джованни Эпископо. Девственная земля

• Название: Собрание сочинений в 6 томах. Том 1. Наслаждение. Джованни Эпископо. Девственная земля
• Автор: Габриэле Д’Аннунцио
• Издательство: Книжный Клуб Книговек
• Жанр: Классическая проза
• Год: 2010
• ISBN: ISBN 978-5-904656-32-4

Габриэле Д’Аннунцио (настоящая фамилия Рапаньетта; 1863–1938) — итальянский писатель, поэт, драматург и политический деятель, оказавший сильное влияние на русских акмеистов. Произведения писателя пронизаны духом романтизма, героизма, эпикурейства, эротизма, патриотизма. К началу Первой мировой войны он был наиболее известным итальянским писателем в Европе и мире.

В первый том Собрания сочинений вошел роман «Наслаждение», повесть «Джованни Эпископо» и сборник рассказов «Девственная земля».

---

— Кто бы подумал, что мы опять будем вместе, Эндрью!

Спустя час, Андреа простился с ней и вернулся во дворец Цуккари, по лесенке, ведущей от площади Миньянелли к Троице. В тихий октябрьский вечер, до пустынной лесенки доносился городской шум. На влажном и чистом небе искрились звезды. Около дома Кастельдельфино, из-за низенькой решетки, колебались при таинственном свете расплывчатые тени растений, без шелеста, как морские водоросли, колеблющиеся на дне аквариума. Из дома, из окна с освещенными красными занавесками, доносились звуки рояля. Раздались церковные колокола. Вдруг он почувствовал тяжесть на сердце. Воспоминание о Донне Марии неожиданно наполнило его, и вызвало в нем смутное чувство сожаления и почти раскаяния. — Что она делала в этот час? Думала? Страдала? — С образом сиенки в его памяти всплыл древний тосканский город: белый и черный Собор, Ложа, Источник. Тяжелая печаль охватила его. Ему показалось, что нечто исчезло из глубины его сердца, и он не знал точно, что — это, но был подавлен, как бы невознаградимой утратой.

Вспомнил о своем утреннем решении. Вечер в одиночестве, в доме, куда она, может быть, придет когда-нибудь, грустный, но сладкий вечер, в обществе воспоминаний и грез, в обществе ее духа, вечер раздумий и сосредоточенности! — Воистину, решение не могло быть выполнено лучше. Он собирался на обед с друзьями и женщинами, и без сомнения, проведет ночь с Кларой Грин.

Раскаяние было столь невыносимо, причиняло ему такую муку, что он оделся с необычной поспешностью, вскочил в карету и прибыл в гостиницу ранее назначенного часа. Нашел Клару уже готовой. Предложил ей проехаться по римским улицам перед обедом.

Проехали Бабуино, вокруг обелиска Народной площади, потом вверх по Корсо и, направо, по улице Фонтанелла-ди-Боргезе, вернулись через Монтечиторио на Корсо, до площади Венеции, и оттуда вверх к Национальному театру. Клара непрерывно щебетала и время от времени наклонялась к юноше и целовала слегка в угол рта, украдкой, закрываясь веером из перьев, распространявшим довольно тонкий запах белой розы. Но Андреа, по-видимому, не слушал и едва улыбался в ответ на ее ласки.

— О чем думаешь? — спросила она, произнося итальянские слова с некоторой грациозной неуверенностью.

— Ни о чем, — ответил Андреа, взяв ее руку и рассматривая кольца.

— Кто может знать! — вздохнула она, придавая особенное значение этим трем словам, которые чужестранки запоминают очень быстро. — Кто может знать!

Потом, почти с умоляющим оттенком, прибавила:

— Люби меня сегодня вечером, Эндрью!

Андреа поцеловал, обнял, наговорил ей с три короба глупостей, развеял ее грусть. На Корсо было людно, витрины сверкали, сновали продавцы газет, экипажи преграждали то и дело путь их карете, от площади Колонны до Венецианской раскинулось вечернее оживление римской жизни.

Когда они вошли к Донэ, было уже десять минут девятого. Остальные были уже в сборе. Андреа Сперелли поздоровался с присутствующими и, ведя за руку Клару Грин, сказал по латыни:

— Се Мисс Клара Грин, раба Божия, Сивилла пальмоносица, непорочная дева.

— Помилуй нас, — хором ответили Музелларо, Барбаризи и Гримити. Женщины засмеялись, не понимая, Клара улыбнулась и, сняв накидку, оказалась в простом белом коротком платье с заостренным вырезом на груди и на спине, с зеленой лентой на левом плече и с двумя изумрудами в ушах, подвергаясь придирчивому осмотру Джулии Аричи, Сильвы и Марии Фортуны.

Музелларо и Гримити были с ней знакомы. Барбаризи представили. Андреа сказал:

— Мерседес Сильва, по прозванию Крошка.

— Мария Фортуна, Красавица — Талисман, истинное общественное Счастье[18]… для этого Рима, имеющего счастье обладать ею.

Потом, обращаясь к Барбаризи, сказал:

— Окажите честь представить нас вашей даме, это, если не ошибаюсь, — божественная Джулия Фарнезе.

— Нет, Аричи, — перебила Джулия.

— Прошу прощения, но, чтобы поверить, мне необходимо собраться со всей моей доверчивостью и посоветоваться с Пинтуриккио в Зале Пятом.

Он говорил эти глупости без смеха, желая наполнить недоумением или раздражением нежное неведение этих прекрасных глаз. В обществе кокоток у него были особенные приемы и стиль. Чтобы не скучать, он начинал сочинять смешные фразы, высказывать чудовищные парадоксы, скрытые двусмысленными словами жестокие непристойности, непонятные тонкости, загадочные мадригалы, на оригинальном языке, смешанном, как жаргон, из тысячи привкусов, подобно испанской похлебке Рабле, изобилующей острыми приправами и сочной мякотью. Никто лучше него не умел рассказать сальный рассказ, неприличный анекдот, шутку в духе Казановы. В описании сладострастного свойства, никто лучше его не умел подыскать непристойное, но меткое и сильное слово, настоящее слово из мяса и костей, полную точного содержания фразу — фразу, которая живет, дышит и трепещет, как сама вещь, чью форму принимает она, сообщая достойному слушателю двойное удовольствие, наслаждение не только для ума, но и для чувств, радость, похожую отчасти на ту, какую вызывают некоторые картины великих колористов, смешанные из пурпура и молока, как бы омытые прозрачной жидкой амброй, пропитанные теплым и неизгладимо лучистым, как бессмертная кровь, золотом.

— Кто этот Пинтуриккио[19]? — спросила Джулия Аричи у Барбаризи.

— Пинтуриккио? — воскликнул Андреа. — Один поверхностный живописец, расписывающий комнаты, которому некоторое время тому назад пришло в голову написать картину над дверью в папских апартаментах. Не думайте о нем больше. Умер.

— Как же это?

— Ах, ужасающим образом! Его жена оказалась любовницей какого-то солдата из Перуджии, отбывавшего службу в Сиене… Спросите Людовико. Он знает все, он только никогда не говорил вам об этом, боясь расстроить вас. Крошка, предупреждаю тебя, что принц Галльский начинает курить за столом между вторым блюдом и третьим, отнюдь не раньше. Ты несколько поторопилась.

Сильва закурила папиросу, и глотала устрицы, выпуская дым через нос. Она была похожа на бесполого гимназиста, на маленького порочного гермафродита: бледная, худая, с оживленными лихорадкой и подведенными углем глазами, со слишком красным ртом, с короткими, пушистыми, слегка курчавыми волосами, покрывавшими ее голову в виде шапочки из мерлушки. Носила круглый монокль в левом глазу, высокий накрахмаленный воротничок, белый галстук, открытый жилет, черную жакетку мужского покроя, гардению в петлице, обнаруживая манеры какого-нибудь денди и говоря хриплым голосом. И привлекала, соблазняла этим оттенком порока, извращенности, гнусности, лежавшем на ее внешности, на ее движениях, на ее словах. Sal у pimienta[20].

Мария Фортуна, наоборот, была, своего рода Мадам де Парабер, склонная к полноте. Как у прекрасной любовницы Регента, у нее было белое тело, непрозрачной и глубокой белизны, одно из тех неутомимых тел, над которым Геркулес мог бы совершить свой любовный замысел, свой тринадцатый подвиг, не услышав просьбы об отдыхе. И, нежные фиалки, ее глаза плавали в тени в стиле Кремоны, а всегда полуоткрытый рот, в розовой тени, обнаруживал расплывчатый перламутровый блеск, как не до конца закрытая раковина.

Джулия Аричи очень нравилась Сперелли, этим своим золотистым цветом, на котором выступала пара продолговатых бархатных глаз, цвета нежного каштанового бархата, порой, почти с рыжими переливами. Несколько мясистый нос и пухлые губы, свежие, красные, плотные, придавали нижней части лица выражение явного сладострастия, которое еще более подчеркивалось беспокойным языком. Слишком крупные резцы приподнимали у нее углы рта, и так как приподнятые таким образом углы рта, может быть, беспокоили ее, то она то и дело смачивала их кончиком языка. И ежеминутно было видно, как этот кончик бегал по зубам, как влажный лепесток мясистой розы по ряду маленьких очищенных миндальных зерен.

— Юлия, — сказал Сперелли, всматриваясь в ее рот, — у Св. Бернардина, в одной из его проповедей, есть поразительный эпитет для вас. Вы даже этого не знаете!

Аричи стала смеяться глупым, но прекраснейшим смехом, несколько обнажавшим десны, и при веселом трепетании от нее исходил более острый запах, чем от куста роз.

— Что вы мне дадите, — прибавил Андреа, — что мне дадите в награду, если, извлекая из проповеди святого это сладострастное слово, как венерин камень из богословской сокровищницы, я подарю его вам.

— Не знаю, — ответила Аричи, продолжая смеяться и держа очень тонкими и длинными пальцами стакан шабли. — Все, что хотите.

— Существительное прилагательного.

— Что вы сказали?

— Мы поговорим после. Это слово: сладкоязычная. Мессер Людовико прибавьте к вашей молитве следующее восклицание: «Роза сладкоязычная, услади нас».