Дмитрий Щербинин - Буря

• Название: Буря
• Автор: Дмитрий Щербинин
• Жанр: Фанфик

Свой роман я посвятил 9 кольценосцам — тем самым ужас вызывающим темным призракам, с которыми довелось столкнуться Фродо в конце 3 эпохи.

Однако действие разворачивается за 5 тысячелетий до падения Властелина Колец — в середине 2 эпохи. В те времена, когда еще сиял над морем Нуменор — блаженная земля, дар Валаров людям; когда разбросанные по лику Среднеземья варварские королевства сворой голодных псов грызлись между собою, не ведая ни мудрости, ни любви; когда маленький, миролюбивый народец хоббитов обитал, пристроившись, у берегов Андуина-великого и даже не подозревал, как легко может быть разрушено их благополучие…

Да, до падения Саурона было еще 5 тысячелетий, и только появились в разных частях Среднеземья 9 младенцев. На этих страницах их трагическая история: детство, юность… Они любили, страдали, ненавидели, боролись — многие испытания ждали их в жизни не столь уж долгой, подобно буре пролетевшей…

---

Нет смысла описывать мук Маэглина, все одно — слова здесь бессильны. Но орал он страшно! Он катался по полу, и визжал, схватившись за лицо. Затем, вскочил на ноги, и расшибся бы о что-нибудь, если бы не подхватил его Троун. Даже и могучему воину трудно было удержать этого скрюченного, похожего на скелет человека; наконец, рвение Маэглина немного убавилось — а вот и совсем затих; остался лежать без всякого движенья; бездыханный, мертвый… Но нет — Троун знал, что Маэглин жив; даже знал слово, которое должно было его воскресить:

— Аргония!

Конечно — это слово подействовало, и на невыразительном, плоском лице этого человека неожиданно и широко распахнулись два ока. Он слабо вскрикнул, а потом — часто-часто забормотал:

— Вижу! Снова вижу! Что ж это за чудо?! Да как же так?!.. Неужто вернулось?!.. Да нет — все бывшее кошмарный бред! Вот мне привиделось, будто я целую вечность во мраке провел! Ну, а вы кто такой?..

Троун быстро, внимательно на него взглянул, усмехнулся:

— Очнулся. Хорошо. Ты сможешь идти сам.

Последнею фразу он произнес, как нечто само собою разумеющееся, хотя, на самом то деле Маэглин имел самый жалкий вид, и никак нельзя было утверждать, что он сможет куда бы то ни было самостоятельно идти: он походил на засушенную мумию — он в любом вызвал отвращение: сквозь жалкие останки одежды проступало синеватого цвета, покрытое гноящимися язвами тело — там все было разорвано палачами — торчала даже одна из костей… впрочем, довольно — не к чему. Скажем только, что лицо не слишком пострадало; хотя тоже, могло принадлежать скорее какой-нибудь нежити.

— Нет, ты не пойдешь так! — выдохнул Троун. — По крайней мере ты вымоешься и оденешь что-либо подобающее…

Как бы то ни было, но через несколько часов, когда Солнце только начинало свой очередной небесный поход, и, когда весь заснеженный мир наполнялся все более и более ярким блеском — ворота Горова с тяжелым скрежетом распахнулись, и выпустили двух всадников: Троуна, а рядом с ним, на старой кляче — Маэглина. Шея несчастного была перетянута веревкой, и до такого состояния, что он едва мог дышать — дело было в том, что, вспомнив, что ему предстояло, он зашелся бесконечными речами, повторяя: «Как бы не вязали меня, а все одно — как Аргонию увижу, так уж ничто-ничто меня не удержит! Хоть в цепи закуйте, а, все одно — сбегу от вас, поганцы этакие!» — конечно, гордому Троуну не по душе было слышать подобные речи, а Маэглин пребывая в восторженно-истеричном состоянии все никак не мог успокоиться, вот и пришлось затянуть на его шею эту веревку, другой конец которой держал в руках сам Троун…

Ни это постоянное полу удушье, ни головокружение от переизбытка свежего воздуха, ничто не могло заставить Маэглина успокоиться. Конечно, после мытья; после того, как на него нацепили новые одежки — он не мог разом излечиться — остались все те же язвы; все то же, похожее на скелет, уродливое тело — в таком состоянии он мог бы желать только одного: повалиться спать. Но была жажда — жажда жгучая, мучительная и прекрасная: именно от этой жажды так барабанило в перекошенной груди сердце, и так пылали, излеченные голубой жидкостью очи. Только одно — только смерть могла лишить его этой жажды. Вскоре он увидит ЕЕ…

Когда они подъезжали к лесу, он просунул свои синие, костяные пальцы под сдавливающую шею веревку — это далось ему с трудом — лицо пошло блеклыми мертвенными пятнами, в шее что-то хрустнуло — еще немного и он убил бы себя, но вот смог кричать, и закричал:

— Аргония!.. Думаешь, облик твой помню?.. Думаешь, видел когда-нибудь облик твой?!.. Да только волосы твои золотые — как лучи солнечные во мраке мне они вспоминались!.. А…

Но тут Троун из всех сил дернул его к себе, и, когда Маэглин стал заваливаться, подхватил его, проговорил:

— Ты давно бы уже был мертв, или обезумел от боли. Ты в моей власти — запомни это. И сейчас: приказываю тебе замолчать…

До леса оставалось еще метров сто, когда лицо Маэглина покрылось красными пятнами, и он, часто задышав, проговорил голосом дрожащим от волнения:

— Теперь я буду говорить тихо. Только позвольте мне говорить… Во мне же, понимаете, все утак и трясется теперь! Ах, жар то какой в груди вспыхнул!.. Вот что она здесь была… ОНА всего то несколько дней назад здесь была — значит ее найти еще можно; значит недалеко ОНА — да, да?.. Так вот — я сейчас сердцем почувствую, как шла она. Да вы только отпустите меня, и я ж весь этот лес…

— Этого от тебя и ждали. — спокойным, властным голосом проговорил Троун.

На самом то деле, даже ему — варвару, с рожденья привыкшему ко всяким лишениям и зверствам, тяжело было скрыть душевное волнение, от потери дочери. Ведь, она была единственным существом которое он действительно любил — любил нежной и чистой любовью, считающейся среди мужчин-варваров слабостью, и потому тщательно им скрываемой — никого, никого он не любил; ведь, были наложницы — целый горем, но ты было животное — то, что среди варваров называлось любовью, отталкивало Троуна все больше, с тех пор, как он узнал Аргонию. И вот с потерей ее, он почувствовал такую потерю, которую не чувствовал даже при недавней потери старшего сына-наследника; казалось, что-то было вырвано из души его, и пустота стонала — и не находил он себе ни мгновенья покоя; и отдал бы и трон, и честь свою, лишь бы только была спасена любимая дочь.

На Маэглина он смотрел, как на драгоценность: он чувствовал, что этот, всей силой души, жаждущий увидеть Аргонию человек — единственный, кто может помочь ему: он даже чувствовал уверенность, что, ежели дать ему некоторую свободу, то он найдет Аргонию, будь она даже и не в этом лесу, но за десять тысяч верст, где-нибудь на иной окраине Среднеземья. Потому он и не взял больше никого с собою: он то знал, что уж ежели они вдвоем не смогут помочь ей, так и никто не сможет, будь он хоть самим Валаром.

И вот с волнением смотрел он на действия Маэглина, и, когда они подъехали совсем уж близко к лесу, решил немного распустить его узел — уж очень страшным, мертвенным сделался его лик. А тот — раза в три более легкий, чем король, зашелся хриплым хохотом, и выкрикнул:

— Да, да — она была здесь! Я чувствую, чувствую! В воздухе это чувствие!.. Вот здесь прошла!

И Маэглин соскочил с коня — если бы Троун не успел спрыгнуть за ним, так сломал бы шею — он побежал в сторону, и вскоре остановился у тех покрытых пушистыми, сверкающими снежными наростами ветвей кустарника, у которых за три дня до этого действительно останавливалась Аргония; и, хотя прошел снегопад, и никаких следов уже не было он кричал, в восторге: «Вот здесь! О святые чувства! Здесь! О ветви! Ветви! Неужто вы ее видели! Неужели, касалась она вас!» — и он, в восторге, принялся целовать их…

Троун который хотел было рассвирепеть, за такую чувственность, сам почувствовал к своей дочери такую нежность, что сам был готов расцеловать ветви — да вовремя вспомнил, кто он — смог остановится. Все же не проходил в нем азарт — он чувствовал, как кипела его варварская кровь, и вот прохрипел:

— Хорошо же! Беги! Слышишь — беги по ее следу! Беги!!! — проревел он зверем, и сам сорвался первым.

Впрочем, вскоре они выровнялись, и Маэглин несся даже чуть впереди — он выставил пред собою руки, задыхался, шатался, но, все-таки воодушевление подгоняло его все быстрее и быстрее — он уже едва касался снега, и сердце, в любое мгновенье могло разорваться в груди его — но он бежал к Аргония — и Аргония значила все и для него и для Троуна.

Время от времени, Маэглин начинал хохотать, а потом, кашляя кровью хрипел:

— Что ж веревку то свою ослабили?! Затягивайте крепче, пытайтесь удержать меня — только все равно, как встречу — уж ничто меня не удержит! Клянусь! Клянусь!..

Вскоре им предстояла встреча, но перед этим надо рассказать, что было с Аргонией и Робином.

* * *

Как же она ненавидела Робина!.. Нет — она даже не знала, что его зовут Робином; слышала как-то, но это не имя для твоего злейшего врага; того существа чувство ненависти к которому затмило все остальные чувства; того существа, кроме которого не существовало ничего. Она постоянно чувствовала огненным, покрытым клыками вихрем, и этот вихрь с воем бросался на ненавистную фигуру, разрывал ее в клочья — и те клочья испепелял, и прах поглощал в себя, и так, до тех пор, пока ни малейшей крупинки не оставалось от него… От него! — Нет — она не знала его имя. Имя! — да что значило имя в чувствах столь сильных, что, когда в несколько мгновений, когда он терзал ее своим поцелуем, одна из прядей ее стала седою! Она видела его, каким-то испускающим черную гниль сцепленьем мрака, который постоянно менял свои очертания — и как же она тянулась к нему, жаждя вцепиться огненными клыками!

Мог ли подумать об этом Робин, во время своих бдений над нею стонущей? Да он был уверен, что она чувствует тоже, что и он; что она страстно любит его, как брата, и все пытается вымолвить ему это признанье.