Гарри Табачник - Последние хозяева Кремля

• Название: Последние хозяева Кремля
• Автор: Гарри Табачник
• Жанр: Историческая проза

---

В Гжатске из-за непролазной грязи я с трудом добрался до дома Гагариных, но зато он сам в это время летал в космосе.

Стало больше приезжать иностранных артистов и по-прежнему танцевали твист. В моду входили мини-юбки, прическа „бабетта” и разрезы на мужских пиджаках.

Вышел в свет „Один день Ивана Денисовича” и возведена была Берлинская стена.

Вот таким было то время, когда известный лишь узкому кругу партаппаратчиков человек с гладкозачесанными назад темными волосами и ничего не выражающими холодными глазами, прикрытыми очками в тонкой золоченой оправе, по имени Андропов сделал первый реальный шаг на пути к высшей власти в стране. Помог ему в этом тот, на чью помощь он рассчитывал меньше всего.

Июньский пленум 1957 года, на котором Хрущев едва не потерпел поражение, привел к появлению на московской политической арене, казалось бы, полностью канувшей в забвение фигуры.

Вновь появляется в столице Отто Вильгельмович Куусинен, чье имя последний раз упоминалось в составе сталинского президиума, избранного на XIX съезде партии. Из малозначительного председателя Президиума Верховного Совета Карело-Финской республики он превращается во влиятельного члена Президиума ЦК, а через год становится еще и секретарем ЦК. Это тот самый Куусинен, который уцелел в то время, как все остальные финские коммунисты, находившиеся в СССР, были или брошены в лагеря или расстреляны. Это он, старый коминтерновец, узнав, что его сын умирает от туберкулеза в сталинском лагере, ответил: „У меня нет сына”.

Теперь опять пришло его время. В Кремле явно чувствовали необходимость в этом человеке, мечтавшем стать наместником Финляндии и из всех принципов признававшем только один — полное отсутствие принципов. Этот стареющий финн, для которого труды Макиавелли не были историей, а практикой жизни, стал для Кремля незаменимым в плетущихся им интригах. А Куусинену для осуществления этих интриг нужны помощники, и он выдвигает тех, кого хорошо изучил, в ком уверен, что будут следовать его указаниям. Андропов полностью отвечал его требованиям. Он обладает способностью не только усваивать уроки учителей. Он умеет улавливать и то, что они не решаются произнести, но что логически вытекает из преподаваемых ими уроков.

Став после своего возвращения из Венгрии заведующим отделом социалистических стран, который только что был создан, Андропов сосредоточил в своих руках огромную власть. Из по сути дела ординарного посла в маленькой стране он вдруг превратился в проконсула огромной империи. Постепенно он начинает выходить из тени. Теперь его все чаще можно видеть на фотографиях. Правда, пока он еще где-то сзади в третьем, редко — во втором ряду. Но уже нельзя не заметить это лицо с деланной улыбкой, эту возвышающуюся над всеми фигуру в серой шляпе.

Перебирается в эти годы в Москву и Черненко. Это тоже результат закулисных сделок, вершащихся в Кремле. Таких, как он, конечно, в расчет не принимают. Их положение целиком определяется позицией на шахматной доске власти той фигуры, от которой они зависят. Продвижение Брежнева, осуществленное Хрущевым, выводит в проходные пешки и Черненко. То, что он теперь не просто пешка, а пешка проходная, не знает еще ни он сам, ни вытянувший его Брежнев, который после четырехлетнего перерыва вновь становится кандидатом в члены Президиума. Парадокс заключается в том, что впервые Брежнев занял этот пост на самом сталинском из съездов, девятнадцатом, в преддверии нового террора. Он вновь возвращается в Президиум на самом антисталинском съезде — на XX! Вот теперь и скажи, что только древнеримский бог Янус имел два лица. Суть, однако, в том, что советские политики давно оставили позади древнеримского Януса. У каждого из них не две, а бессчетное количество масок, которые они легко меняют, каждый раз представая в том обличье, которое кажется наиболее выгодным и подходящим. В этом они все похожи друг на друга. Без этого они просто не сумели бы добраться до вершин власти.

Возвращенный Хрущевым из Казахстана Брежнев переезжает в квартиру на Кутузовском проспекте, которую он больше не покинет. Отсюда теперь по утрам отправляется на Старую площадь блестящий черный лимузин, в котором рядом с водителем сидит малознакомый москвичам новоиспеченный партийный вождь. Его густые брови еще только стали появляться на портретах и потому еще не успели стать предметом анекдотов. Он еще полон сил и тем, чего достиг, ограничиваться отнюдь не намерен. Точно так же, как он нужен Хрущеву, так и ему нужны свои люди. Будущий Ильич Второй начинает тянуть в столицу тех, кого знает по Днепропетровску и Молдавии. Одним из первых прибывает Устиныч. Пока он получает скромную должность зав. сектором в отделе пропаганды. С его изворотливостью, способностью услужить кому нужно он налаживает связи, которые окажутся столь важными в будущем. Он, не знавший никакой другой работы, кроме партийной, легко врастает в центральный аппарат.

Внешне невзрачный, он ничем не выделяется, кроме своего умения играть на балалайке, и потому его считают не опасным и уж меньше всего можно угадать в нем возможного претендента на престол. Это обманчивое впечатление. Когда пробьет его час, он покажет, что умеет бороться за власть безжалостно. В те годы трудно еще было предвидеть, что близко время, когда партаппарат станет сам решать, кого поставить у кормила власти, что первенствующее значение приобретет принадлежность к аппарату, опыт, приобретенный не где-нибудь, а именно в аппарате. Главное, чтобы знал, как работает партийная машина, чтобы умел управлять ею, чтоб не развалил бы, не тряс бы, как Хрущев, не пугал бы, как Андропов, а вел бы не торопясь и потихоньку, не беспокоя усидевшихся на брежневских подушках партийных своих собратьев, как и подобает опытному кучеру. Всему этому Черненко учится у своего хозяина, которому верно и преданно служит. Он видит, что Брежнев готов на все, чтобы угодить Хрущеву, чтобы не дай Бог не сорваться опять и опять не угодить в провинцию. Брежнев буквально молится на Хрущева. „Народы Советского Союза видят в своих успехах результат плодотворной деятельности талантливого организатора и выдающегося руководителя коммунистической партии, советского государства и всего международного коммунистического и рабочего движения Никиты Сергеевича Хрущева”, — говорит Брежнев, употребляя те же самые слова, которыми воспевал Сталина, выступая в апреле 1957 года с речью, ставшей одной из первых ласточек нового культа личности.

Черненко знал истинную цену этому хвалебному гимну в честь „нашего дорогого Никиты Сергеевича”. Он хорошо изучил своего Леню. Ему ясно, что все это лишь дымовая завеса, что когда надо будет, Леня и не вспомнит о своей речи, а, не задумываясь, нанесет удар „выдающемуся деятелю международного коммунистического движения”. От него не осталась в секрете способность Брежнева к вероломству, хотя, выпив рюмку-другую, Леонид Ильич и способен пустить слезу, вспоминая о своих прошлых грехах, что, впрочем, не мешало ему, протрезвев, грешить вновь. Вероломство вообще играет важную роль в закулисной жизни Кремля. Ведь и Андропов не в малой степени обязан Брежневу, однако, в борьбе за власть это его не остановит.

Культ Хрущева разрастается. Через некоторое время писательницу Галина Серебрякова почти слово в слово повторит барбюсовское описание хрущевского предшественника, когда напишет, что в его внешности „запечатлены черты неустрашимого, сильного духом рабочего, мечтательного, тонко чувствующего крестьянина и умудренного опытом проницательного, выдающегося государственного деятеля второй половины XX века... С химиками он химик, с агротехниками — он агротехник, с энергетиками — энергетик”. Ну как было при этом не вспомнить предыдущего лучшего друга и колхозников, и филателистов, и рыбаков, и языковедов.

Однако бесконечные перемены, сокращения министерств, укрупнения и разукрупнения, планы создания агрогородов, встречи с писателями, животноводами, артистами, чтение „Теркина на том свете” и в то же время погром художников-абстракционистов в Манеже, призывы к активности масс и в то же время нежелание отказаться от волевого командного стиля придавали всему происходившему какую-то разорванность, неустойчивость, зыбкость. От всех этих многочасовых речей в Лужниках „неутомимого революционного борца”, заполнивших за 10 лет его правления 50 томов, бесчисленных приездов с махающими флажками толпами людей, полетов в космос в глазах рябило. И время становилось рябым. Пестрым. Цвет его уловить было нельзя. Он менялся каждый день. Быстро появлялись и так же исчезали новые друзья и враги. То мирились, то ссорились с югославами. То обнимались с правителями новорожденных африканских и азиатских государств, то обзывали их прислужниками империалистов. С эстрады куплетист, высмеивая римского первосвященника, пел: „И зачем такого папу только мама родила”, и сносились церкви, а вождь обещал показать последнего попа по телевидению тогда же, когда он готовился ввести коммунизм — к началу 80-х годов. Все это производило впечатление огромного циркового спектакля. И не сразу можно было понять, что цель его — опять отвлечь от проблем страны, скрыть лихорадочные метания в поисках выхода из уже обозначившегося на горизонте тупика. Уже после снятия верного ленинца, как любил чтоб его называли Никита Сергеевич, рабочий из Улан-Удэ в письме в журнал „Коммунист” писал, что „народ почувствовал, что материально жить становится все хуже и хуже и что рано или поздно Хрущев своей политикой... приведет страну к разорению”.