Георг Борн - Невеста каторжника, или Тайны Бастилии

• Название: Невеста каторжника, или Тайны Бастилии
• Автор: Георг Борн
• Издательство: Терра-Книжный клуб
• Жанр: Исторические приключения
• Год: 2002
• ISBN: 5-300-00299-2

Георг Борн - величайший мастер повествования, в совершенстве постигший тот набор приемов и авторских трюков, что позволяют постоянно держать читателя в напряжении. В его романах всегда есть сложнейшая интрига, а точнее, такое хитросплетение интриг политических и любовных, что внимание читателя всегда напряжено до предела в ожидании новых неожиданных поворотов сюжета. Затаив дыхание, следит читатель Борна за борьбой человеческих самолюбий, несколько раз на протяжении каждого романа достигающей особого накала.

---

Марильяк утвердительно кивнул головой.

— Я вам так скажу, — продолжала словоохотливая старуха. — К чему‑нибудь да должен привязаться человек. Я не знаю, к чему привязаны вы, моя же страсть — это хороший стол.

— Вы живете здесь очень уютно, госпожа Пуассон, — заметил камер–юнкер, находя кушанья и вино превосходными.

Мать маркизы самодовольно усмехнулась.

— Между нами будет сказано, я именно этого и желала. Сама способствовала этому. Мой муж был бедный бесхарактерный человек, он не умел устроить свою жизнь. А я всегда говорила: кто хочет пить вино, тот старается добыть его. Тот же, кто довольствуется водой, тот не получит ничего больше. Мужу я не могла втолковать это, а вот дочь меня понимала.

— Ваши слова заключают в себе неоспоримую истину, — глубокомысленно произнес Марильяк и тем самым окончательно завоевал доверие госпожи Пуассон.

— Принеси‑ка господину виконту ананасов в сахаре, — крикнула она прислужнице и обратилась к Марильяку. — Этими плодами я угощаю только тех людей, которые мне нравятся. Ананасы превосходны! Их вырастил мой садовник, они гораздо лучше версальских. Мои гораздо крупнее и сочнее.

Камер–юнкер попробовал ананасы, которые принесла прислужница.

— Смею заверить, милостивая государыня, они прекрасны, — сказал он.

Похвала ананасам, а еще больше слова «милостивая государыня» приятно подействовали на госпожу Пуассон. Она протянула ему через стол свою толстую, мясистую руку и долго пожимала и встряхивала тонкую белую руку камер–юнкера.

— Вы мне нравитесь. Сразу понятно, что вы человек высшего круга, и я рада видеть вас у себя.

— Честь оказана, в первую очередь, мне, — сказал Марильяк, довольный тем, что нашел слабую сторону этой женщины. — Честное слово, я никогда не ел таких ананасов — это превосходное лакомство.

— Лакомство? Удивительно меткое название, милый мой виконт. Даже у маркизы, моей дочери, нет таких плодов. Знаете, моя дочь ест и пьет очень немного. Когда она еще была госпожой д'Этиоль, то очень мало употребляла пищи, хотя у нее всего было вдоволь — д'Этиоль был очень богат. С тех пор, как дочь вышла за него, мы ни в чем не знали нужды.

Заметив, что госпожа Пуассон начала откровенничать, Марильяк решил, что настала давно ожидаемая минута.

— Не знали ни нужды, ни заботы? — спросил он.

— Да–да! Зачем же мне скрывать? Откуда прежде было взяться достатку? Ведь мой муж был простаком. В нем совсем не было деловитости, а доход от торговли мясом был так мал, что мы не могли избавиться от нужды. Это была нищета, и сколько раз я говорила мужу: «Пуассон, ты осел, а не деловой человек!» Да, милый мой виконт, именно такие слова я говорила ему каждый день. Сама‑то я была энергична. Теперь он меня не слышит больше… Вечная ему память, но все ж таки не годился он мне в мужья.

— И все‑таки вы до конца остались ему верны?

— Да, осталась. В конце концов дела у нас поправились… Но позвольте рассказать все по порядку. Жили мы в нужде и заботе, а потом еще появилось новое затруднение… Наша дочь Жанетта незаметно росла. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, она была уже вполне развита… Войдите теперь в мое положение, виконт. В то время повадился ходить к нам один бедный музыкант… Он приходил в нашу лавку покупать мясо и каждый раз оставался на час–другой и играл на своей скрипке. Играл он хорошо — этого отрицать нельзя, но пользы эта музыка ему не приносила. Что за польза от игры на скрипке? Только и заработаешь, что на кусок хлеба да на кусок мяса… Он играл на танцах у старого Форкиама на улице Сен–Дени. Этот Форкиам был страшный скряга. Он платил работавшим у него людям так, что они едва могли прокормиться. У него был сад и в нем площадка для танцев. В этом‑то саду и играл молодой Рамо.

— Молодой Рамо? — переспросил камер–юнкер.

— Да, так звали молодого скрипача. Нарцисс Рамо. Я ничего худого не видела в том, что он, когда отправлялся на службу, заходил к нам каждый день. Не могла же я предположить, что моя единственная дочь Жанетта влюбится в этого голодного музыканта. Я и теперь еще думаю, что он приворожил ее своей игрой. Она же была еще глупенькая, — ну, девчонка. Что она могла знать о богатстве и бедности? Музыкант играл для нас, а она слушала. Играл он превосходно — так говорили все. Он наверняка своей игрой мог зарабатывать хорошо, но этот Форкиам…

— Это в высшей степени занимательная история. Прошу вас, продолжайте, госпожа Пуассон.

— Каков конец этой песни? Как вы, наверное, уже догадались, господин виконт, Жанетта полюбила этого музыканта и в один прекрасный день убежала с ним. Они с этим горемыкой сняли комнату, и она отдала ему руку.

— То есть они обвенчались? — спросил Марильяк.

Мать маркизы горестно кивнула.

— Да, обвенчались… Я, конечно, пришла в ярость. А кто был против меня в этой истории? Конечно, мой муженек. Мой ветреный Пуассон. Ну а я всеми силами старалась настроить Жанетту против музыканта. И скоро мои старания принесли свои плоды. Жанетта стала выражать недовольство тем, что у нее мало нарядов. А она страсть как любила наряды. Музыкант же приносил едва двадцать франков в месяц, хе–хе! Вот нужда‑то, скорее всего, и потушила эту любовь. Тут появился богач д'Этиоль… И однажды мне удалось выманить дочку из убогого жилища в то время, когда музыкант играл у Форкиама. Д'Этиоль посадил ее в свою богатую карету и увез. Тем и кончилась связь ее с этим бедным и голодным скрипачом.

— Отважный поступок с вашей стороны, — похвалил Марильяк. — В высшей степени похвальная решимость.

— А что мне оставалось делать, любезный виконт? Неужели я должна была оставить Жанетту у этого Нарцисса Рамо, оставить в нищете, которую я сама когда‑то испытала и научилась ненавидеть? Нет, тут во что бы то ни стало надо было вмешаться. Жанетта была слишком хороша для того, чтобы голодать вместе с бедным музыкантом. Он был хороший человек — против этого я ничего не имею. И музыкант был хороший, знал свое дело. Но нищета, любезный виконт…

— Стало быть, Нарцисс Рамо, возвратясь домой, не нашел там своей жены? — спросил Марильяк. — Комната была пуста?

— Мне жаль было его. Он ходил точно помешанный… — продолжала мать маркизы Помпадур. — Я как теперь вижу… Он прибежал к нам в глухую полночь… Я думала, он сошел с ума. Он уже не смог опомниться от этого удара. Он перестал ходить в сад Форкиама на заработки… Вообще изменился не в лучшую сторону…

— Где же он теперь? — спросил Марильяк.

— Кто его знает? — ответила госпожа Пуассон, пожимая плечами. — Наверное, совсем опустился. Недавно я слышала, что у него нет даже своего угла.

— Где же он теперь играет?

— Я думаю, что у него нет даже и скрипки. Он больше совсем не играет.

— Но тогда чем он живет?

— А много ли ему надо? Иногда встречает знакомых, которые ему помогают.

— Разве он совсем опустился?

— Совсем, так говорили мне. Но кто же виноват? Это зависит лично от него… Не угодно ли еще кусочек жаркого, любезный виконт?

Марильяк поблагодарил.

— Скажите, разве Нарцисс Рамо никогда не спрашивал, не искал?..

— Жанетту? — подхватила хозяйка. — Он не знает, куда она делась. Я никогда ему об этом не сообщала. Зачем? Его дело было раз и навсегда проиграно. Какая кому польза была бы в том, чтобы он устроил ей сцену? Нет, все было кончено. И не права ли была я? Разве я не хорошо все устроила? Ведь Жанетта не была рождена для бедного скрипача. Я ведь говорила: кому назначена корона, тот получит ее, живи он хоть в жалкой хижине, как моя Жанетта.

— Еще один вопрос, госпожа Пуассон. Тяжело ли было вашей дочери расстаться с Нарциссом?

— Без сомнения. Она была по уши влюблена в беднягу музыканта. И если бы я не вмешалась в это дело, то она бы еще долго, наверное, терпела нужду.

— Ваше своевременное энергичное вмешательство изменило ход дела. Позвольте вас поздравить с этим, — сказал камер–юнкер, вставая и благодаря мать маркизы Помпадур за отличный прием. — Я должен отправиться в путь, чтобы еще до наступления ночи приехать в Версаль. Это были для меня в высшей степени приятные часы.

— Я тоже провела их очень приятно, любезный виконт. Навестите же меня еще при случае, — ответила, сияя от удовольствия, госпожа Пуассон.

Она проводила гостя до подъезда, где камер–юнкера ожидала придворная карета.

Поздно вечером Марильяк уже был в Версале и тотчас же пошел к герцогу Бофору, чтобы передать ему свой разговор с госпожой Пуассон.

— Отлично, виконт! Итак, первого любовника маркизы звали Нарцисс Рамо, — сказал герцог, когда Марильяк окончил свой рассказ. — Я не ошибся, когда предположил, что напал на настоящий след. Теперь только остается найти этого опустившегося музыканта. Нет сомнений, что он в Париже. И бьюсь об заклад, что именно его‑то и видела маркиза из окна, которое выходит на бульвар…