Ангелина Прудникова - Твёрдость по Бринеллю

• Название: Твёрдость по Бринеллю
• Автор: Ангелина Прудникова
• Издательство: Издательство «Правда Севера»
• Жанр: Короткие истории
• Год: 1999
• ISBN: 5-85879-006-2

---

На другой день в институте была консультация перед экзаменом, но Нина на нее не пришла. "Значит, заболела все-таки", — решила Наталья.

Прямо из института она отправилась к Нине домой — попроведать больную; но, зайдя в квартиру, чуть не выскочила назад, увидев у постели подруги знакомую фигуру: спиной к ней сидел Роман.

Нина, завидев Наташу, смутилась, а Роман даже не повернулся на шаги. У Натальи снова сладкой мукой ревности захлестнуло сердце. Стоя позади Романа, чтоб не видеть его лица и как-нибудь не выдать себя, она, преодолевая навалившуюся одеревенелость, выдавила:

— Заболела все-таки…

— Да, температура снова — тридцать девять, врач приходил, сказал — грипп, — Нина виновато посматривала то на Наташу, то на Романа.

— Значит, ты уже болела, когда мы в деревню поехали, — деревянным голосом продолжала Наташа, — а там болезнь дала себя знать — после такой дороги… И я, наверно, от тебя заразилась — помнишь, температура была? Но у меня обошлось. Из-за бани. А ты, значит…

Роман наконец обернулся к Наташе:

— Так это ты соблазнила ее в эту поездку? Лягушка-путешественница… — презрительно произнес он.

Наташа вспыхнула от нежданной "ласки".

— Я и сама не знала тогда, что заболела, — вступилась за нее Нина.

— Ну ладно, Нин, завтра экзамен, готовиться надо, пойду, не буду вам мешать… — чувствуя себя вдвойне виноватой после слов Романа, бодреньким голосом заявила Наташа и направилась к двери. Ей хотелось исчезнуть, раствориться, скрыться с глаз — она здесь была такая лишняя, ненужная, особенно для него!..

— Да чего ты, посиди, — не очень настойчиво попыталась остановить подругу Нина.

Наташа скорчила прощающе-понимающую гримасу и махнула рукой на прощание: "Пока!"

Закрыв дверь, она остановилась на площадке лестницы, вцепившись побелевшими пальцами в перила. Недавние злость и обида на подружку и на весь белый свет снова накатили на нее. "Счастливая! Всю жизнь мне покорежила и балдеет! А я ее там, в деревне, жалела — для чего, спрашивается? Да лучше бы она… — Наташа вздрогнула. — Ах, видеть их не могу!" — Наташа махнула рукой, слезы хлынули у нее из глаз. С разрывающимся сердцем она сбежала по лестнице и, вылетев на улицу, не видя ничего перед собой, поплелась нога за ногу, желая сейчас только одного: умереть, сейчас же умереть — от зависти, любви и горя; чтобы ее пожалел Роман, а не Нину, чтобы он увидел, какая она была молодая, красивая — гораздо лучше Нинки… Умереть, лучше умереть! И она чувствовала, что уже близка к этому…

1987

Русский характер

Вера ворвалась в дверь довольно тесной комнаты, где размещался их сектор, а точнее — двенадцать женщин-конструкторов, технических работников (ИТР), или как там их еще принято называть, а проще — двенадцать обыкновенных теток, не лишенных, несмотря на все их технические познания, ничего человеческого.

Одиннадцать голов, всегда готовых обернуться на звук открываемой двери, в тот же миг повернулись к Вере. По виду Веры можно было определить, что она чем-то сильно взбудоражена: глаза вытаращены, с губ готовы сорваться слова, — и одиннадцать женщин, все примерно одного возраста, привстав в ожидании, замерли, словно гончие в охотничьих стойках. Вера остановилась посреди комнаты, в узком проходе между рядами столов, и, обращаясь ко всем и в сторону окна, а не двери, за которой обычно все их неслужебные разговоры имел обыкновение подслушивать чуткий на ухо начальник отдела (прогулки по коридору и подслушивание и были его основным занятием), сдавленно, но очень взволнованно, горя от возмущения, начала:

— Нет, вы только подумайте, опять!

— Ну что, что?? — женщины (конструкторы) от нетерпения сорвались со своих мест и окружили Веру: в их тихом с виду болотце (конструкторском отделе) иногда все же происходили чрезвычайные события, которые всегда обсуждались ими шепотом — ни в коем случае не на собраниях — и разрешались также незаметными для глаза усилиями администрации, которая старательно и поддерживала этот видимый покой: никакой демократии. Никаких обсуждений. Никаких митингов. Итак…

— Опять Мартышка проворовалась!

Все радостно ахнули: это же событие, и его можно теперь обсуждать!

Но Вериному возмущению и расстройству не было предела. Сама Вера страдала повышенной честностью, это никто не мог отрицать, и воровство было для нее самым гнусным из всех преступлений, к тому же болезненным для нее вопросом: соседи Веры по квартире тоже нагло и систематически воровали у нее — то продукты из холодильника, то всякие мелкие вещи из ее комнаты, от которой они, похоже, имели свой ключ, — и она не могла никак понять природы этого явления: как это человек способен тайком брать, присваивать чужое, ничуть не изменяясь от этого в лице (и у него не вырастали рога или хвост) и не пытаясь изменить свой образ жизни — скрыться например, провалиться от стыда сквозь землю, — и жить рядом с жертвой с тем же спокойствием и даже непременным чувством пренебрежения и превосходства над нею — дескать, существо низшего порядка… Воровство соседей настолько уничтожало Веру, выводило ее из равновесия, что после очередной покражи она каждый раз долго не могла прийти в себя от возмущения, а безнаказанность воров, да и невозможность наказать их или отомстить им — не воровать же в ответ, — совершенно ее обессиливала и опустошала. Так же на нее действовали и реликтовые факты воровства в рабочем коллективе.

Женщины в радостно-ужасающем волнении сгрудились вокруг Веры.

— Да ты что? Как это? Опять не удержалась, что ли? — со всех сторон загалдели они.

— Опять, опять, вот гадина, — Вера принялась за рассказ. — Вы ведь знаете — уже полгода она держится, не ворует! А тут…

***

Да, с последнего "похождения" Мартышки (или официально конструктора Екатерины Мартьяновой) — все его прекрасно помнили — прошло полгода. Тогда ее впервые разоблачили, то есть разоблачили-то ее давно, но лишь полгода назад ей впервые в отделе предъявили обвинение в воровстве. К тому моменту весь отдел уже об этом знал, и только все ломали головы, как бы поймать Мартьянову за руку, а особенно те, кто работал с ней в одной комнате — именно в ней-то и воровала Мартышка регулярно и бессовестно, причем, как все убедились, профессионально и даже виртуозно. Она приехала в город недавно из Одессы вместе с мужем, который, по слухам, тоже был мошенником — о его "чудачествах" уже многие были наслышаны заочно. Причем, как и все мошенники, оба они выглядели совершенно порядочными людьми, которых упаси Боже в чем-нибудь заподозрить! Мартьянова была скромна, серьезна, приветлива со всеми и даже обаятельна, так что многие, а особенно те, кто с нею близко был знаком или поддерживал дружеские отношения, наотрез отказывались верить в то, что она ворует.

А обнаружилось это "невинное" коллекционирование денег сотрудников нашей скромницей не сразу и воспринялось довольно болезненно. Известно, что у рядовой советской женщины, обыкновенно замученной тяготами жизни и работой и, в силу того, рассеянной, деньги в кошельке лежат бессчетно, то есть считает их далеко не каждая. Но тем не менее иногда этих денег начинает не хватать, или они просто кончаются, и тогда каждый рубль становится на учет. И вот в такие-то, безрадостные для себя дни, коллеги Мартышки начали обнаруживать в своих кошельках пропажу. Но случалось это редко, и суммы были небольшими, поэтому особого внимания на это не обращали: то ли пропал трешник, то ли был истрачен, а то ли его и не было совсем. Но потом и время пропаж определилось: обычно это происходило, когда в помещении начиналась уборка. В дверях, громыхая ведром и шваброй, появлялась уборщица, и женщины (конструкторы), водрузив свои тяжеленные стулья на столы с чертежами, выходили из комнаты в коридор, чтобы не мешать "помойке", а заодно поболтать и передохнуть от тягомотины рабочего дня. В комнате неизменно оставалась только Мартьянова и, естественно, уборщица. Но все равно, если после уборки и обнаруживалась пропажа, никому не приходило в голову грешить на Мартьянову (слишком она была не похожа на воровку), а винили во всем или уборщицу, или себя. Если очередная пропажа обсуждалась в присутствии Мартышки, с ней, как позже вспоминали об этом женщины, начинали твориться интересные вещи — она так болезненно реагировала, как будто ее уже в чем-то уличили: закатывала глаза, начинала задыхаться, покрывалась розовыми пятнами, пила успокоительные капли… О том, что это был защитный прием, рассчитанный специально на окружающих, женщины тогда не подозревали, поэтому спектакль пропадал впустую. Но в том, что Мартышка великолепная артистка, ее сослуживцам пришлось убедиться позднее, когда всем уже стало ясно, кто таскает потихоньку трешки и десятки из их сумок.