Сергей Казменко - Знак Дракона (сборник)

• Название: Знак Дракона (сборник)
• Автор: Сергей Казменко
• Издательство: Литера, Интерпрессервис
• Жанр: Фэнтези
• Год: 1993
• ISBN: 5-88436-006-1

Посмертный дебютный сборник автора.

Переплёт и суперобложка С. Шикина.

СПб.: Литера, Интерпрессервис, 1993 г.

---

— Как вы объясняете то, что происходит? — спросил я.

— Кабенг — это загадка. Не только геологическая.

— Слушайте, Гримсон, — он меня, наконец, разозлил. — Перестаньте вы увёртываться, бросьте вы эти дурацкие намёки и недомолвки. Если вы намерены ещё что-то сказать — говорите. Нет — закончим этот разговор. Только имейте в виду, что то, что вы мне уже рассказали, производит весьма неблагоприятное, мягко выражаясь, впечатление о всех вас.

— Какое же именно? — холодно спросил он.

— Какое? Мне кажется, что вы здесь намеренно скрываете информацию, существенную для всей нашей деятельности на Кабенге. Почему Академия не имеет всех этих данных? Почему, наконец, их нет хотя бы у руководства базы?

— Ваш второй вопрос некорректен. Руководство базы имеет все эти данные. Поэтому первый свой вопрос вы можете адресовать им.

— Вы в этом уверены?

Он не ответил, и я понял, что вопрос был излишним. Немного помолчав, он сказал:

— В конечном счёте всё зависит ведь не от данных как таковых, а от их интерпретации. Руководство базы считает, что эти данные ничего не меняют в нашем понимании целей воздействия на Кабенге, и по-своему они правы. Есть и другие мнения. Вы знакомы с Бланга?

Снова в нашей беседе выплыло это имя.

— Нет, — ответил я. Но я знал, о ком идёт речь. Акра Бланга, биоконструктор, работает на второй биостанции все восемь лет, с самого начала проекта. Сто тридцать четыре года личного времени, прежде работал информационным техником на четырнадцати базах — мнемоблоки тут же выдавали их названия и годы работы — затем заинтересовался биоконструированием, после учёбы в Институте Биотехнологии в Глазго восемнадцать лет проработал в различных центрах на Земле, а затем, в сорок восьмом году, побывал на Кабенге. Тогда здесь проводились испытания так и не прошедшего в серию рокатора-АМ. С пятидесятого года — член инициативного комитета по воздействию на Кабенге. Один из тех, по чьей милости мы здесь оказались.

— Вам следовало бы с ним поговорить.

— О чём? Об этих данных?

— Не только о них. Неужели вы ничего не слышали о концепции, которую он разработал в последние годы?

— Слышал. От вас, сегодня.

— Очень любопытная концепция. И она многое объясняет.

Концепция… У меня тоже сложилась концепция, которая многое объясняет. Очень многое. Почти все. И аварии. И гибель людей, занятых на неизвестно зачем выдуманных работах. И отсутствие Т-лакта для лечения радиационных поражений. И вообще всё, что только может тут приключиться плохого. Простая концепция, идеально простая: здесь, на Кабенге, как и в других местах, где мы подозреваем влияние Нашествия, собралась кучка маньяков-самоубийц, которые делают всё, чтобы обставить своё самоубийство наиболее эффектным образом, а заодно и утащить в могилу побольше попутчиков.

Только это, конечно, не было объяснением. Мы проверяли, мы же всё-всё проверяли по тысяче раз. Если бы всё было так просто, мы бы давно вывели закономерность в третьей категории данных. Очень давно. Пока что сделать это не удалось. А количество данных всё множилось…

14

Прошло больше трёх суток с момента моего прибытия на Кабенг, и я был ещё жив, и ничего со мной ещё не случилось. Но я не обольщался. Теперь, когда в памяти восстановилось всё, что я узнал от Зигмунда на том финальном инструктаже, теперь, когда мне не удалось убедить Графа сделать хоть шаг в сторону от гибельного пути, теперь, когда я в очередной раз убедился, что Кабенг находится накануне катастрофы, и достаточно лёгкого толчка, малейшего повода, чтобы она произошла — теперь я не мог обольщаться. Всё имеет свой предел. Даже удача. И нельзя слишком долго испытывать её.

Ламю всегда считался удачником. И очень гордился этим, заявляя всем, кто готов был его слушать, что родился в счастливый момент и под счастливой звездой. Когда ему говорили, что удача непостоянна и рано или поздно способна изменить ему, он обворожительно улыбался и ничего не отвечал. И всем, кроме самых близких его друзей — а таких было немного — казалось, что он настолько уверен в своей удачливости, что даже не хочет спорить на эту тему. Ему везло буквально во всём, даже в мелочах. Если он направлялся обедать, то лучшие места в кафе обязательно пустовали. Если он шёл в театр, то потом оказывалось, что в этот вечер актёры давали лучшее представление месяца или даже сезона. Если он спешил куда-то по делам, то потом оказывалось, что выбранный им маршрут самый быстрый. Он никогда никуда не опаздывал, и всегда добивался тех целей, которые ставил перед собой.

И мало кто знал, что четверть века назад его жена погибла у него на глазах самым нелепым образом — просто потому, что они не захватили с собой дополнительный передатчик, что на перевале их застиг неожиданный снегопад, что в аптечке не оказалось термостимулятора, что они отклонились чуть в сторону от маршрута… С тех пор он так и не женился, жил совершенно одиноко и был — несмотря на свой казавшийся посторонним лёгким характер — крайне нелюдим. Единственное, чему он отдавал свою душу все эти годы, была работа. Когда я пришёл в отдел, он уже считался, несмотря на свою относительную молодость, одним из самых опытных сотрудников Зигмунда. Я многому у него научился и многое благодаря ему сумел понять. Особенно после того, как он однажды сказал мне: «Удача, Алёша, никогда не приходит случайно. Случайными бывают только неудачи — удачу следует создавать самому».

Создать свою удачу на Кабенге ему не удалось.

Он прибыл сюда наблюдателем — как и я — чуть больше года назад. Обычная инспекционная поездка. Каждый из нас бывал в десятках таких инспекций — иногда в свободном поиске, иногда в рамках предложенной кем-то и одобренной Зигмундом программы. Мы знакомились с положением дел, потом писали всяческие доклады, составляли отчёты, зачастую совсем не понимая, была ли хоть какая-то польза от нашей работы. Со стороны могло показаться, что мы большей частью попусту транжирим время и немалые порой средства. Но никто — за все сорок восемь лет существования нашего отдела — не контролировал его деятельность со стороны. А нам самим Зигмунд усомниться не давал — просто тем, что каждый из нас в какой-то период привлекался к обработке и обобщению полученной информации и мог лично убедиться в том, что работа проводится не зря, что ситуация крайне серьёзна, что угроза Нашествия не просто реальна — что это уже даже не угроза, что Нашествие уже происходит. Сейчас, сегодня Нашествие нависло над передовыми отрядами человечества. Завтра — если мы не сумеем разгадать его причины — оно ударит в самое сердце нашей цивилизации.

Но разгадать причину — значило найти что-то общее в тех явлениях, которые мы связывали с Нашествием. Однако, что общего могло быть между катастрофой на Джильберте и блуждающими тенями, между взрывом на Скорпионе и агрессией гель-организмов в пустыне Лиэк, между исчезновением трёх операторов на станции КН-4 и фантазиями Уго Тревола, вот уже два столетия не дающими покоя ксенологам, между Зеркальным городом на Каунгонге и призраком Тимофея Платто? Что могло быть общего между всеми этими явлениями, что вообще могло быть общего между различными флуктуациями, кроме одного — кроме того, что все флуктуации по природе своей случайны?

Какой-то иной общности, объединявшей все эти события, мы так и не сумели до сих пор отыскать. Но мы знали, знали совершенно определённо, могли доказать это с цифрами в руках — если бы кто-то, кроме тех, кому и так по долгу службы всё было известно, потребовал от нас доказательств — что флуктуации эти безо всяких видимых нам причин катастрофически нарастают. И был уже виден предел, за которым всякая деятельность человека в Галактике станет невозможной из-за катастрофического нарастания флуктуаций — не из-за того, что каждая флуктуация вела к катастрофе, а из-за того просто, что нельзя планировать и осуществлять какую-либо разумную деятельность в мире, где роль случайности превышает некий критический порог. И предел этот — предел Зигмунда, как звали мы его между собой — с каждым годом приближался. Когда Зигмунд, проанализировав предварительные данные, вычислил, что до него осталось двести пятьдесят плюс-минус тридцать лет, далеко не все из тех, кто был поставлен в известность, поверили его интерпретации. Но с тех пор многое изменилось. В работу включились новые неизвестные нам факторы, и сегодня, спустя сорок восемь лет, предел Зигмунда приблизился настолько, что ни у кого из тех, кто знал о нём, не оставалось сомнений в его истинности. Сегодня до него оставалось всего полвека — плюс-минус семь лет. А завтра он мог скачком приблизиться ещё больше. И было бы глупо и преступно закрывать теперь глаза на его существование. Мы знали — если мы сегодня не раскроем причину нарастания флуктуаций, человечество обречено, и гибель человеческой цивилизации произойдёт на наших глазах.