Сергей Казменко - Знак Дракона (сборник)

• Название: Знак Дракона (сборник)
• Автор: Сергей Казменко
• Издательство: Литера, Интерпрессервис
• Жанр: Фэнтези
• Год: 1993
• ISBN: 5-88436-006-1

Посмертный дебютный сборник автора.

Переплёт и суперобложка С. Шикина.

СПб.: Литера, Интерпрессервис, 1993 г.

---

Гребнев, сидевший до сих пор неподвижно, зашевелился. Краем глаза я видел, как он расстегнул фиксатор и, приподнявшись, уселся в нормальное положение. На меня он не смотрел. Я не знал, что он собирается делать, да и не хотел знать. Я впал в какое-то забытьё, заснул с открытыми глазами, и, быть может, мне лишь снилось всё это. Во всяком случае, я не помнил, как и когда скрылось за горизонтом солнце, мне казалось, что оно всё так же неподвижно висит над торчащими из вершины недалёкого холма острыми скалами и светит мне в левый глаз. И я удивился, когда вдруг увидел, что кругом совершенно темно, а на небе над нами горят яркие звёзды.

Гребнев, разбудивший меня, стоял совсем рядом. Света в кабине почти не было — лишь отсветы от немногих горящих на пульте индикаторов — и я видел только его тёмный силуэт на фоне звёздного неба. Он о чём-то спрашивал, но смысл его слов до меня дошёл не сразу, да и самих слов я поначалу совершенно не слышал. Наконец, голос его прорвал моё забытьё:

— …слышите меня? Инспектор, вы слышите меня? Инспектор…

Он говорил слишком громко, слова его гулко отдавались в голове, и я хотел прокричать ему, чтобы он замолчал сейчас же — но крика не получилось. И я лишь просипел громким шёпотом:

— Замолчи…

Он услышал. Стало тихо. Я полностью пришёл в себя.

Я потянулся к пульту, включил освещение кабины. Налил себе воды, выпил. Сразу стало легче. Он всё так же молча стоял рядом, нависая надо мной всем своим двухметровым ростом.

— Что ты хотел? — спросил я его.

— Надо ехать, инспектор.

— Куда?

— Назад, на биостанцию. Поймите, нельзя бросать их вот так. Вы же сами потом не простите себе этого.

Удивительно, он, оказывается, ещё думал о моей душе.

— Ты садись, — сказал я ему, и он послушно сел на своё место. Он прочитал мою карточку, где было сказано всё — и то, что мне обязаны оказывать содействие все без исключения, и то, что характер моего задания мог потребовать чрезвычайных действий, и то, что я должен был любой — любой, там подчёркивалось это — ценой уцелеть и донести полученную информацию до Академии, и то даже, что в случае необходимости я мог сместить и заменить любого из сотрудников на Кабенге, вплоть до начальника базы, что я мог располагать на планете абсолютной властью — и он ничего не понял.

Мой документ ни в чём не убедил его просто потому, что он оправдывал поступки, которые в его глазах были недостойны человека. И я вдруг поймал себя на мысли, что завидую ему. Потому что в нём не было и не могло быть той ущербности, что позволила мне пережить этот день. Потому что он никогда не смог бы работать у Зигмунда.

Он не понял бы меня, даже если бы я смог рассказать ему всё.

— Мы не можем вернуться, — сказал я ему. — Я обязан выполнить задание. И потом, мы всё равно ничем не в силах им помочь. Поверь, если я вернусь, там станет значительно опаснее. Потому что целят в меня.

— Это вы интересно говорите, — сказал он, не глядя в мою сторону. — Этим можно что угодно оправдать. Цель оправдывает средства, так получается? Но почему же тогда мы-то живы? — я ничего ему не ответил, и он продолжил: — Я же всё видел — зачем вы лишили их связи в такое время? Зачем? Вы что, не могли спасти себя без этого? Вам что, нужно было, чтобы вместо вас погибали другие?

— Без этого они стали бы нас искать. Несмотря ни на что, они стали бы нас искать. Ты же знаешь, что так бы оно и было. Теперь они считают нас погибшими — а значит, у них больше шансов на спасение.

— Считают погибшими? Вы уверены в этом? — он нагнулся к пульту, попытался что-то сделать с сенсорной панелью, потом резко обернулся ко мне. — Верните мне управление! — заорал он вдруг так, что даже уши заложило, потом вскочил, замахнулся на меня кулаком и снова закричал, — Верните мне управление!

Я даже не пошевелился. Сидел и спокойно смотрел на него. И молчал. Не потому, что знал заранее, что он не сможет ударить. Потому, что мне было безразлично. И он вдруг как-то обмяк, опустил руку и рухнул в кресло, закрыв лицо руками.

Потом, через несколько минут, он поднял голову и спросил меня — не своим, каким-то совершенно потерянным голосом:

— Почему вы можете ударить, а я — нет? Почему?

Я ничего не ответил. Я ничего не хотел отвечать. Я вообще ничего не хотел.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем он снова заговорил. Наверное, я опять забылся, и опять к действительности меня вернули его слова. На этот раз он не обращался ко мне, он говорил как бы сам с собой, едко, желчно, и лицо его — я хорошо видел это — было искажено какой-то презрительной гримасой.

— Академия называется, — говорил он. — Высшая инстанция. Теперь мне понятно, почему всё к чертям катится. Почему кругом, куда ни глянь, невесть что творится, а по документам всё гладко. Академия… Чего уж тут ждать, если вы так вот в своей Академии работаете. Тогда всё понятно, — он повернулся в мою сторону и заговорил уже, глядя мне прямо в глаза. — Хорошее задание — любой ценой спасти свою шкуру. Уцелеть, когда катастрофа надвигается, когда сами же вы в этом во всём виноваты. Пусть другие за всё платят, так?

— Думай что хочешь, — спорить с ним мне не хотелось.

— Ну нет, не надейтесь. Я не думать буду, я буду говорить. И вы мне так просто, как Панкерту, рот не заткнёте.

— Причём здесь Панкерт? — впервые удивился я. Откуда он знает Панкерта? Как он мог связать имя Панкерта с моим заданием? — Кто затыкал ему рот?

— Да вы же и затыкали. Вам же ведь это нужно было, чтобы он сидел себе тут тихо и не лез не в свои дела. Вы же всегда так устраиваете, чтобы такие, как он, вечно в виноватых ходили, чтобы и слова сказать не смели, чтобы сидели себе тихо и радовались, если их не трогают и работать им не мешают. Думаете, если его успокоили, так и меня успокоить сумеете? Ну не надейтесь!

— Слушай, ты, сопляк, — сказал я совершенно спокойно. Просто потому, наверное, что внутри у меня всё кипело, и я боялся, что стоит мне хоть повысить голос, и я могу сорваться. Ведь нельзя же без конца бить и бить человека по больному, даже если человек этот дошёл уже до того, что сам себя стал презирать. — Заткнись и слушай меня. Никто, слышишь ты, никто твоему Панкерту рта не затыкал. Оставь эту дурь при себе, чтобы я больше не слышал об этом. Потому хотя бы, что я здесь сейчас разговариваю с тобой, что мне пришлось сегодня сделать всё это только из-за того, что я занят расследованием доклада, который твой Панкерт передал к нам в Академию. Понимаешь ты это?! — всё-таки не выдержал и сорвался на крик я.

— Что? — спросил он тихим, совершенно изменившимся голосом, голосом бесконечно удивлённого человека. — Какого доклада? Когда он мог вам его передать?

— Около двух месяцев назад.

Он смотрел на меня широко открытыми глазами и молчал. Так, будто ждал от меня ещё какого-то ответа. Потом сказал:

— Этого не может быть.

— Почему?

— Потому что три с половиной месяца назад он погиб. Здесь. На моих глазах.

Эпилог

По четвергам я обычно летал в Оронко. За годы моей жизни здесь всё это превратилось в прочную привычку, и я по пальцам мог пересчитать случаи, когда мне не удавалось ей следовать. Я прилетел вскоре после полудня, когда Оронко кажется особенно пустынным и тихим, сажал свой флаер на крыше склада и загружал его продуктами и необходимыми вещами на предстоящую неделю. Я мог бы, конечно, не делать этого, воспользовавшись услугами Службы Доставки, но тогда пришлось бы признать, что истинной причиной моих еженедельных визитов было желание провести вечер в компании доктора Кастера и его жены, а мне почему-то даже себе самому не хотелось признаваться в том, насколько высоко ценил я возможность общения с ними.

Закончив дела на складе, я летел к набережной, сажал флаер на площадке перед «Феррико» — единственным кафе в Оронко, названным так в честь основателя посёлка — поднимался на террасу и шёл к самому дальнему от входа столику. Никто из завсегдатаев кафе не занимал этот столик по четвергам, а приезжих в Оронко в середине недели практически не бывало. Я садился лицом к озеру и заказывал чашечку кофе. Климат в Оронко на редкость однообразный, и даже в прохладный сезон, когда бывают и проливные дожди, и сильные ветры, к полудню всё обычно заканчивается, небо очищается, и можно спокойно сидеть на открытой террасе, смотреть, как солнце постепенно опускается всё ниже и ниже к воде, и ни о чём не думать. Однообразие совсем не угнетало меня. Наоборот, оно как бы создавало прочный фундамент моей жизни, и мне не хотелось ничего менять в устоявшемся её укладе.

Доктор Кастер приходил обычно через час, иногда даже через полтора, если в клинике были какие-то неотложные дела. Никогда за все эти годы он не пришёл первым, но лишь один раз он не пришёл вообще — это в тот день, когда умер старый Мотульский. Я ещё издали замечал Кастера на набережной и поднимал в знак приветствия руку. Он появлялся не со стороны клиники, потому что, даже если ему и случалось там задержаться, неизменно заскакивал домой за своими старинными, выточенными из настоящего дерева, шахматами. Нёс он их всегда под мышкой левой руки без каких-либо особых предосторожностей и даже раза два на моей памяти ронял доску на землю и рассыпал фигуры. Это не значило, что он не ценил их — просто он считал, что старинная вещь живёт лишь до тех пор, пока ей пользуются.