Бернард Корнуэлл - Саксонские Хроники

• Название: Саксонские Хроники
• Автор: Бернард Корнуэлл
• Жанр: Историческая проза

«Саксонские хроники» — литературный цикл из десяти книг, написанный английским писателем и репортером Бе́рнардом Ко́рнуэллом с 2004 по 2016 год.

Цикл повествует о борьбе между саксами и норманнами (датчанами и норвежцами) за Британские острова. Действие цикла происходит с 866 примерно по 956 год (в последних книгах год не указывается).

После ухода римлян с островов в пятом веке, Британия оказалась раздробленной на множество мелких королевств. Проникновение северных народов на Британские острова вызвало волну кровопролития, затяжных войн и разорения.

---

– Вот поэтому-то я и не могу рассказать тебе, что я сделал, – заявил Катберт.

– И все же венчание состоялось, – сказал я, и он кивнул. – Значит, близнецы законнорожденные, – добавил я, и он опять кивнул. – А ты разве не знал, что Альфред не примет этот брак? – спросил я.

– Эдуард так хотел жениться, – просто ответил он.

– Ты поклялся хранить молчание?

– Они пригрозили, что сошлют меня во Франкию, – сказал он, – в какой-то монастырь, но король Эдуард предпочел отправить меня к тебе.

– В надежде, что я убью тебя?

– В надежде, лорд, что ты защитишь меня.

– Тогда, ради бога, не разбалтывай кому ни попадя, что Эдуард женился.

– Я буду хранить молчание, – пообещал он. – Я буду святым Катбертом Молчаливым.

Близнецы жили с Этельфлед, которая строила конвент в Сирренсестере, недалеко от моего нового поместья. Во времена, когда Британией правили римляне, Сирренсестер был большим городом, и сейчас Этельфлед жила в одном из древних домов, красивом здании с просторными комнатами, выходившими на дворик с колоннадой. Раньше дом принадлежал старшему Этельреду, олдермену Мерсии и мужу сестры моего отца, и я подолгу жил там в детстве после того, как сбежал на юг от своего другого дядьки, узурпировавшего Беббанбург. Старший Этельред расширил дом, и теперь в нем сакская тростниковая крыша сочеталась с римской черепицей, но он был очень уютным, а защиту ему обеспечивали стены города.

В качестве строительного материала для конвента люди Этельфлед использовали римские развалины: они разбирали остатки древних зданий и складывали из камня новые стены.

– Зачем все это? – спросил я у нее.

– Затем, что таково было желание моего отца, – ответила она, – и затем, что я дала слово. Монастырь будет посвящен святой Вербург.

– Той женщине, что напугала гусей?

– Да.

Воздух в доме Этельфлед буквально звенел от голосов детей: ее собственной дочери, Эльфинн, двоих моих младших, Стиорры и Осберта. Мой старший, Утред, все еще был в школе в Уинтансестере, откуда писал мне почтительные письма, которые я даже не считал нужным читать, потому что знал: они преисполнены скучным благочестием. Самыми младшими в Сирренсестере были близнецы-младенцы Эдуарда. Помню, как я смотрел на спеленутого Этельстана и думал, сколько бы проблем решилось одним взмахом «Вздоха змея». В этом я был и прав, и не прав: со временем Этельстан вырос в молодого человека, которого я полюбил всей душой.

– Ты знаешь, что он законнорожденный? – спросил я у Этельфлед.

– Если верить Эдуарду, то нет, – ответила она.

– У меня в доме живет священник, который обвенчал их, – сказал я.

– Тогда прикажи ему держать язык за зубами, – посоветовала она, – иначе ему несдобровать.

Мы находились в Сирренсестере, который располагался недалеко от Глевесестера, где у Этельреда имелся дом. Он ненавидел Этельфлед, и я опасался, что он поручит своим людям захватить ее, а потом либо убьет, либо заточит в монастырь. Ведь она лишилась защиты и покровительства своего отца. Однако Этельфлед отмахнулась от моих страхов.

– Может, Эдуарда он и не боится, – сказала она, – но вот ты наводишь на него ужас.

– А он решится провозгласить себя королем Мерсии? – спросил я.

Она наблюдала за тем, как каменщик обтесывает римскую статую. Бедняга пытался сделать из орла гуся, но пока ему удалось лишь добиться сходства с возмущенной курицей.

– Нет, – ответила она.

– Почему?

– Слишком многие из могущественных людей Мерсии хотят защиты Уэссекса, – пояснила она, – и, по сути, Этельреда не очень интересует власть.

– Не интересует?

– Во всяком случае, в настоящий момент. А раньше интересовала. Сейчас он каждые несколько месяцев страдает от приступа болезни и очень боится смерти. Он хочет заполнить то время, что ему осталось, женщинами. – Она с сарказмом посмотрела на меня. – В некоторых аспектах он очень похож на тебя.

– Чепуха, женщина, – возразил я. – Сигунн – моя экономка.

– Ага, экономка, – пренебрежительно усмехнулась Этельфлед.

– И она боится тебя до ужаса.

Ей понравились мои слова, и она рассмеялась, а потом, увидев, как неловким ударом деревянного молотка каменщик отбил у курицы клюв, сокрушенно вздохнула.

– Я всего лишь просила сделать статую Вербург и одного гуся.

– Ты хотела слишком многого.

– Я хочу того, что хотел мой отец, – тихо проговорила она. – Англию.

Это название всегда вызывало у меня удивление, когда бы я его ни услышал. Я хорошо знал Мерсию и Уэссекс, я часто бывал в Восточной Англии и еще чаще в Нортумбрии, на своей родине. Но Англия? Раньше это была мечта, мечта Альфреда, но сейчас, после его смерти, мечта стала призрачной и расплывчатой. Если бы четыре королевства когда-нибудь объединились, то они, вероятнее всего, назывались бы Данией, а не Англией. Как бы то ни было, мы с Этельфлед разделяли мечту Альфреда.

– Мы англичане? – спросил я.

– А кто же еще?

– Я нортумбриец.

– Ты англичанин, – твердо произнесла она, – а постель тебе согревает датчанка. – Она сильно пихнула меня под ребра. – Передай Сигунн, что я желаю ей счастливого Рождества.

Йоль я отпраздновал в Фагранфорде. Мы смастерили из дерева огромное, шириной шагов десять, колесо, обмотали его соломой и водрузили плашмя на дубовый столб, а штырь, на который его надели, смазали бараньим жиром, чтобы оно могло вращаться. Потом, когда стемнело, мы его подожгли. Мужики раскручивали его граблями или копьями, и оно вертелось, разбрасывая вокруг искры. Мои двое младших детей были со мной, и державшая меня за руку Стиорра во все глаза таращилась на огромное пылающее колесо.

– А зачем ты его поджег? – спросила она.

– Это знак богам, – ответил я, – мы показываем, что помним их, и просим дать новую жизнь в новом году.

– Это знак Иисусу? – уточнила она.

– Да, – ответил я, – и другим богам тоже.

Колесо рухнуло, и все встретили это восторженными воплями, а потом мужчины и женщины стали прыгать через костер. Я взял обоих детей на руки и прыгнул вместе с ними. Мы пролетели сквозь дым и искры. А потом я стоял и смотрел, как искры улетают в холодную ночь, и спрашивал себя, сколько еще таких же колес горит там, на севере, где датчане мечтают об Уэссексе.

Если они на самом деле мечтали об Уэссексе, то ничего для своей мечты не делали. И в этом заключалось самое удивительное. Казалось бы, смерть Альфреда должна была стать для них сигналом к нападению, но у них не было лидера, который смог бы объединить всех. Сигурд все еще болел, Кнут, как мы слышали, занимался подчинением скоттов, а Йорик все выбирал, чью сторону принять: датского севера или в христианского юга. Хестен все еще прятался в Сестере, но был слаб. Этельволд сидел в Йофервике, но без позволения Кнута атаковать Уэссекс не решался. В общем, размышлял я, пока нас оставили в покое, но надолго ли – неизвестно.

Меня так и подмывало – уж больно велико было искушение – отправиться на север и снова поговорить с Эльфаделль, однако я понимал, что это глупость, я знал, что увидеть мне хочется вовсе не Эльфаделль, а Эрсе, ту странную, молчаливую красавицу. Ни на какой север я, конечно, не поехал, но все новости узнал от Оффы, когда тот приехал в Фагранфорду, и я, усадив его перед очагом в своем новом доме, подбросил в огонь дров, чтобы согреть его старые кости.

Мерсиец Оффа когда-то был священником, но его вера ослабела. Он отказался от священства и стал путешествовать по Британии со стаей дрессированных терьеров, которые развлекали публику на ярмарках, танцуя на задних лапах. Тех нескольких монет, что Оффе зарабатывали его собаки, не хватило бы, чтобы платить за его замечательный дом в Лиссельфельде, но богатым его сделал другой дар: умение узнавать, каковы надежды, чаяния и намерения других людей. Его забавные собачонки открывали ему двери самых великих домов, сакских и датских, и Оффа всегда держал глаза открытыми, а ушки на макушке и слушал, задавал вопросы, а потом продавал то, что ему удавалось узнать. Его использовал не только Альфред, но и Кнут с Сигурдом. Именно Оффа рассказал мне, что произошло на севере.

– Кажется, болезнь Сигурда не смертельная, – сказал он, – он просто ослаб. У него начинается лихорадка, он выздоравливает, и лихорадка возвращается.

– А Кнут?

– Он не пойдет на юг, пока не убедится, что Сигурд присоединится к нему.

– А Йорик?

– Обоссался от страха.

– А Этельволд?

– Пьет и трахает служанку.

– А Хестен?

– Ненавидит тебя, улыбается и грезит о мести.

– А Эльфаделль?

– А-а, – произнес он с усмешкой. Оффа, отличавшийся мрачным характером, редко улыбался и отлично умел владеть своим лицом. Он отрезал ломоть сыра, сделанного на моей сыроварне. – Слышал, ты строишь мельницу?