Маркиз де Сад - Жюстина, или Несчастья добродетели

• Название: Жюстина, или Несчастья добродетели
• Автор: Маркиз де Сад
• Издательство: Азбука-классика
• Жанр: Эротика
• ISBN: 5-352-00564-X

Один из самых знаменитых откровенных романов фривольного XVIII века «Жюстина, или Несчастья добродетели» был опубликован в 1797 г. без указания имени автора — маркиза де Сада, человека, провозгласившего культ наслаждения в преддверии грозных социальных бурь.

«Скандальная книга, ибо к ней не очень-то и возможно приблизиться, и никто не в состоянии предать ее гласности. Но и книга, которая к тому же показывает, что нет скандала без уважения и что там, где скандал чрезвычаен, уважение предельно. Кто более уважаем, чем де Сад? Еще и сегодня кто только свято не верит, что достаточно ему подержать в руках проклятое творение это, чтобы сбылось исполненное гордыни высказывание Руссо: „Обречена будет каждая девушка, которая прочтет одну-единственную страницу из этой книги“. Для литературы и цивилизации подобное уважение является, конечно же, сокровищем. Поэтому не удержаться от скромной внятности наказа всем нынешним и грядущим издателям и комментаторам: уважайте в де Саде по крайней мере его скандальность!»

Морис Бланшо о романе Маркиза де Сада «Жюстина, или Несчастья добродетели»

---

— Что касается меня, — сказал Жернанд, — я применяю для этого кое-какие травы, главным образом эстрагон, мне готовят из него прекрасный аперитив, и выпив его, я могу сожрать все, что перед собой увижу. Если так просто воспламениться в предвкушении радостей распутства, почему нельзя возбудиться от гурманства? Я вам признаюсь, — продолжал монстр, наваливаясь на самые вкусные блюда, что невоздержанность в еде — это мое божество, в моем храме этот идол стоит рядом с культом Венеры, и у ног их обоих я нахожу счастье.

— Некоторые мои выдумки в этом отношении могут показаться злодейскими, — сказала Доротея, — но позвольте мне рассказать об этом. Так — вот, когда я набиваю себе желудок пищей, я испытываю очень сильное чувственное наслаждение оттого, что к моему столу приводят несчастных, истощенных от голода.

— Я согласен с вами, — оживился Брессак, — но тогда человек, имеющий подобную страсть, должен быть достаточно богатым и могущественным, чтобы его гурманство губило окружающих, чтобы в результате его невоздержанности они умирали с голоду.

— Да, да! — воскликнул д'Эстерваль. — Вы прекрасно поняли мою идею, но угадайте, чего бы я хотел съесть.

— Пожалуйста: блюдо, приготовленное из человеческой крови, — сказал Жернанд. — Мне кажется, Тиберий знал в этом толк.

— Что до меня, — продолжал д'Эстерваль, — я больше люблю Нерона, который, вставая из-за стола, спрашивал: «Что такое бедняк?»[51]

— Воистину, — заговорил Брессак, — если правду говорят, что невоздержанность — мать всех пороков и что трясина порока — земной рай для человека, мы должны приложить все усилия, чтобы возбудить в себе все, что скорее приведет нас к гурманству. В самом деле, сколько новых сил для распутства получаем мы после застольной оргии! Как высоко возносится наш жизненный дух! Как будто огонь бежит по нашим жилам, предметы сладострастия рисуются в новом свете, и невозможно противиться властному желанию обладать ими. И вы совершенно не чувствуете усталости, накопленная энергия позволяет вам совершать бесчисленные заходы, о которых вы не смели и думать прежде; все вокруг вас расцветает, все приобретает новые цвета, иллюзия все накрывает своим золотистым покрывалом, и в этом состоянии вы способны на такие вещи, которые ужаснули бы вас до трапезы. О сладострастная невоздержанность! Я славлю тебя, вдохновительница наслаждений! Только ты даешь вкусить их сполна, только ты снимаешь с них шипы, ты устилаешь к ним путь розами, ты убираешь идиотские угрызения совести, ты одна знаешь, как взбудоражить разум, обычно холодный и скучный, все страсти которого без тебя являются отравой.

— Знаешь, племянник, — сказал Жернанд, — если бы ты не был много богаче меня, я дал бы тебе две тысячи луидоров за восхваление одной из самых дорогих страстей моего сердца.

— Богаче вас, дядюшка?

— Ну, конечно, у тебя более миллиона ливров годовой ренты, а я, в сравнении с тобой, нищий с восемьюстами тысяч. Признаться, я не понимаю, как мне удается сводить концы с концами: невозможно жить, не имея миллиона в год.

— Сударь, — заметил д'Эстерваль, — я его не имею и все-таки живу.

— Может быть, но вы ведете жизнь, которая мало требует, а благодаря таким занятиям, как у вас, ваши капиталы должны возрастать с каждым днем. Я не знаю ничего приятнее, чем карьера, которую вы избрали, если бы я был моложе, я бы непременно занялся тем же ремеслом. Короче говоря, держу пари, что таким способом вы сделали себе не менее пяти-шести сотен тысяч ливров.

— Приблизительно так.

— Получается, что мы здесь все богаты, и наш образ мыслей, наши вкусы и интересы должны иметь много общего.

— Увы, — покачал головой д'Эстерваль, — мое несчастье в том, что я ненасытен, и мой образ жизни скорее продиктован жадностью, нежели либертинажем.

— Я уверен, что вы могли бы обойтись без первой страсти.

— Напротив, я бы и дня не прожил без этой сладостной привычки. Мне нравится видеть, как мое состояние увеличивается каждодневно, и мысль о том, что я увеличиваю его за счет других, приводит меня в восторг. Убиваю я из принципа распутства, в силу жестокости моих утех, но граблю только из жадности: будь у меня многие миллионы дохода, мне кажется, я бы продолжал грабить.

— Я хорошо вас понимаю, — сказал Жернанд, — никто лучше меня не поймет чувства, которое заставляет отнимать чужое и копить: завалите меня грудой золота, но я не подам нищему ни одного су, я позволяю себе расходы разве что на собственные удовольствия. Вы знаете мое богатство и мои расходы, а теперь посмотрите на мою одежду: я ношу ее вот уже двадцать лет… И надеюсь с этой привычкой сойти в могилу.

— Тогда, дядюшка, — сказал Брессак, — вы заслуживаете того, чтобы вас называли скрягой.

— Между прочим, если бы твоя мать, хотя и по иным причинам, не была такой же скупой, как я, разве ты был бы сегодня таким богатым?

— Не напоминайте ему об этом эпизоде в его жизни, — сказал д'Эстерваль, — а то ему будет стыдно.

— И зря, черт меня побери, — усмехнулся Жернанд. — Убив свою мать, он совершил самый естественный поступок на свете. Все мы спешим наслаждаться, и ничего тут не поделаешь. Кстати, это была нудная, набожная и высокомерная женщина, он ее ненавидел — ничего удивительного в этом нет. К слову сказать, он и мой наследник, но я держу пари, что у него нет желания поскорее отделаться от меня; у нас с ним одинаковые вкусы, одинаковый образ мыслей, и во мне он видит друга. Такие соображения приводят к довольно честным отношениям между людьми, и разорвать их никто не собирается.

— Вы правы, дядя; может быть, мы вместе совершим немало злодейств, но никогда не станем вредить друг другу. Хотя был у меня момент, когда мой дорогой кузен хотел нарушить эту заповедь: он пытался меня убить.

— Да, — признался д'Эстерваль, — но только как родственника, но не как соратника по утехам; когда я узнал, на что вы способны, мы полюбили друг друга и объединились.

— Пусть так, но согласитесь, что мадам д'Эстерваль с большой неохотой пощадила меня.

— Не стоит меня упрекать, — сказала Доротея, — ибо мое жестокое желание было комплиментом в ваш адрес. Моя ужасная привычка уничтожать мужчин, которые мне нравятся, вынесла вам приговор, равносильный признанию в любви: будь вы менее красивы, может быть, вы бы спаслись.

— Вот именно, милая кузина, — улыбнулся Жернанд, — по-моему, вам не по душе, когда кто-то хочет вам понравиться.

— Господа, я, как и вы, эгоистка; главное для меня — чтобы мужчины утоляли мои страсти, любовь и честолюбие мне не известны.

— Она права, — кивнул Жернанд, — только так должны рассуждать все женщины; если бы они все походили на мою кузину, я непременно примирился бы с этим полом,

— Выходит, сейчас вы испытываете к ним неодолимую ненависть? — спросил д'Эстерваль.

— О я их ненавижу всей душой! Я бы уничтожил их всех, без остатка, если бы небо ненадолго доверило бы мне свою молнию.

— Не понимаю, — проговорил д'Эстерваль, шаря своим языком во рту Жюстины, — как можно ненавидеть таких сладких, таких податливых созданий.

— А я вот хорошо это понимаю, — сказал Брессак, засовывая язык в рот ганимеду. — И понимаю, почему многие предпочитают свой пол.

— Разрази гром мою жопу, у вас встал член, друг мой, — сказала Доротея, — так не стесняйтесь, сношайте этого прелестного мальчика, только пусть он прочистит мне задницу. — И она повернула к юноше свои ягодицы.

— Гром и молния! — воскликнул Жернанд. — Да вы все пьяны после семи или восьми бутылок на каждого!

— Что до меня, — подал голос Брессак, ущипнув грудь Жюстины, отчего она вскрикнула, — то я, конечно, пьян… И вообще, дорогой дядюшка, я бы так хотел увидеть, как вы пускаете кровь вашей жене. Вы мне позволите в это время побаловаться с вашим седалищем?.. Ото, нашу Доротею, кажется, стошнило!

— Я напилась до чертиков, дорогой.

— Отлично, тогда сношайся, потаскуха, — сказал ее муж и громогласно пустил газы, — это тебя отрезвит.

— Мы чувствуем себя совершенно свободно в вашем обществе, дядя, — заметил Брессак.

— И правильно: никаких церемоний, друзья, я очень люблю это; когда вино кружит голову, надо пускать газы, испражняться, блевать; надо спускать сперму — это облегчает. Брессак, подержи-ка Доротею: ты видишь, что она сейчас упадет под натиском этого молодца.

— За какое же место ее держать, черт возьми? — проворчал Брессак. — Эта шлюха залита блевотиной и уже плавает в собственном дерьме.

— Ну и что? — вмешался Жернанд. — Пусть один из ганимедов вытрет все это, помоги ему, Жюстина. Спросите вашу жену д'Эстерваль, не желает ли она прилечь?

— Прилечь! Да чтоб я сдохла на месте! — отвечала Доротея. — Ну уж нет: я хочу сношаться! Теперь у меня ничего нет в желудке, и я готова продолжать.

— Позовите свою супругу, дядя, я вас умоляю, — простонал Брессак, — нам необходимо разнообразие; пусть Жюстина пойдет предупредить ее.