Аркадий Ипполитов - Эссе 1994-2008

• Название: Эссе 1994-2008
• Автор: Аркадий Ипполитов
• Жанр: Книги

---

В Штутгарте Гогена окружают картины северных мастеров. Случайное ли это проявление национализма немецких кураторов или осознанный жест, почти не имеет значения. Гоген, как это ни покажется парадоксальным на первый взгляд, по существу чужд французской культуре. Его постоянное желание вырваться за ее рамки и полная невозможность для него пребывания в Париже - не просто естественное следствие бедственного материального положения. Конфликт Гогена и окружавшего его общества не только и не столько социальный, сколько психофизический. Ему с его характером и манерой себя держать подошло бы больше жить в Скандинавии и общаться с Гамсуном и Мунком, чем с парижской богемой.

Для французской культуры стремление в дальние края кажется столь же естественным, как и для немецкой. Говоря о тяге Гогена к тропикам, почти всегда вспоминают Делакруа, Фромантена и романтическую любовь к Востоку. В дальнейшем бодлеровское восхищение "черной Венерой" и бегство Артюра Рембо сделали подобные настроения обязательными для парижанина-декадента. Однако и ориентализм Делакруа, и стихи Бодлера, и призыв "Бежать, бежать!" Стефана Малларме были скорее не проявлениями эскапизма, а тягой жителей мировой столицы к экзотической роскоши, любовью потребителя к разнообразию впечатлений. По сути своей весь французский ориентализм XIX века оранжереен, и очевидно, что фантомы "Пьяного корабля" вырастают из опиума и абсента, потребляемых на диване или за столиком парижского кафе. Французская культура всегда осознает себя истиной в последней инстанции и, даже себя критикуя, не может собой не любоваться - другие культуры для нее лишь экзотика, дорогая пряность, украшающая национальную кухню. Это чувствуется даже в отношении французов к Италии, самой, может быть, для них уважаемой национальной культуре, которую они воспринимают просто как часть своей собственной с некоторыми этническими вариациями. Самодостаточность французской культуры, столь идеально выраженная в романе Гюисманса (где оказывается: чтобы почувствовать диккенсовскую Англию или голландскую специфику, не стоит уезжать из Парижа), отличает ее от английской, немецкой или русской, всегда ощущающих свою неполноценность. Усилия по компенсации этой неполноценности, принимающие самые разнообразные формы, часто вели к наивысшим достижениям. Примеры тому - Байрон, Гете, Гоголь. Французы же всегда оставались наблюдателями, как Шатобриан, Стендаль, маркиз де Кюстин.

Гоген все время пытался преодолеть самодостаточность французской культуры. Его конфликт с импрессионизмом объясняется в первую очередь именно этим.

Импрессионисты нашли в сиюминутной французской действительности подлинный рай и неустанно его воспевали, желая им овладеть и им распоряжаться. В конце концов это им удалось, и только скепсис Дега отравлял импрессионистический триумф - недаром именно с Дега у Гогена дольше всех сохранялись хорошие отношения. Гоген же все время повторял, что все вокруг него дрянь, дрянь и еще раз дрянь. По многочисленным свидетельствам современников, он был высокомерным, самодовольным и заносчивым, но другим он и не мог быть. Гогену, родившемуся в Перу и всегда остававшемуся инородцем во французской среде, чтобы не сойти с ума, как Ван Гог, ничего другого не оставалось, как только настаивать на собственной самодостаточности, чтобы противопоставить ее самодостаточности французов. Делал он это с подлинно французским упорством.

О жизни Гогена на Таити написаны сотни книг, и каждый его шаг на острове исследован с наивозможнейшей тщательностью. Сам Гоген описал свое пребывание в Полинезии не только своими живописными полотнами, но и в романах. В "Ноа-Ноа" он создал образ нежнейшей земли из благоуханий тропических цветов, женских волос и древних преданий. Жизнь на этой земле проста, как общение со звездами. Законы на ней не нужны так же, как и каждодневный труд, ее обитатели невинны, так как не знают слова "порок", и в этом они сродни цветам, плодам и птицам. Только там возможно единение с природой, ибо только там она щедра и добра, и существование на этом острове возможно безо всякой борьбы.

Читая книгу Гогена "Ноа-Ноа", понимаешь, что его описание Таити - не что иное, как повесть об обретении Золотого века в конце XIX столетия. В дальнейшем исследователи доказали, что никакой идиллии на Таити не существовало, что Техура не могла рассказывать Гогену предания о таитянских духах и что питался Гоген не плодами, а тушенкой из колониальной лавки. Таити Гогена абсолютно выдуман, никогда ничего подобного в реальности не было, и все рассказы о таитянской мифологии - лишь компиляция по книге Муренхута о религии полинезийцев.

На выставке Таити Гогена сопоставлен с кранаховским изображением райского сада.

Вряд ли кто-нибудь сейчас серьезно станет утверждать, что Кранах изобразил райский сад неправильно - это было бы довольно рискованно. Рай Гогена столь же реален, как и вечная мечта человечества о Золотом веке. Со времен Гесиода казалось, что это благословенное время полного счастья утрачено и, изображая его, художники всегда подразумевали прошлое. Гоген - единственный, нашедший Золотой век в современности и воплотивший его в зримых образах. Их условность - не декоративный прием, а мифотворческая сила, и Гоген велик тем, что подарил человечеству веру в возможность обретения утраченного. Долгое время люди верили, что грехопадение навсегда лишило их возможности быть счастливыми. Условный Таити Гогена доказал, что счастье возможно и для сыновей Адама, а его живопись превратила культурные грезы в реальность. Гогену удалось то, о чем мечтали поэты и художники со времен античности, - познать райскую свободу в пределах земного существования. Ее можно обрести в гогеновских картинах, создавших образ Таити, и уже не имеет значения, что было на самом деле.

Искусство: новая зрительность родилась, но еще в колыбели

АРКАДИЙ ИППОЛИТОВ

«Русский Телеграф». 29 декабря 1997 года Старое искусство умерло… Изобразительность умерла… Абстракция умерла…

Живопись умерла… Кубизм умер, футуризм умер, дадаизм умер, поп-арт, оп-арт, кинетизм, леттризм… Наше столетие было очень щедрым на смерти. И, наконец, свершилось главное - умер модернизм.

Похороны начались в Берлине, в этом году, где прошла большая выставка к закрытию века под названием "Век модернизма". Теперь наше столетие, столь преданно служившее идее нового, удобно легло в учебник, как в гроб, встало на книжную полку вместе с другими уже умершими эталонами. Теперь модернизм заслуживает лишь только ретроспектив, и они не замедлят появиться после Берлина по всему миру.

Последним выдохом умирающего модернизма стал уродец постмодернизм, которого не пихал и не оплевывал только ленивый. Он тоже умер, бедный кенгуренок в сумке большого издохшего кенгуру, так отчаянно скакавшего через столетие.

Модернизма больше не будет. Авангарда больше не будет. Революций больше не будет.

Радикализма больше не будет. Биеннале умирает. Документа умирает. Искусство умерло, а если оно умерло, то уже совершенно все равно, современное оно или нет, умерло - так и Бог с ним. Скоро умрут и все институты, искусством занимающиеся.

Останутся одни музеи, как ряд гробов с более или менее красивыми трупами. К ним даже будут стоять очереди, как стояли они в наш мавзолей на Красной площади.

Время от времени из гробов даже будут выходить вампиры и всякие зомби и будут изображать искусство в мире, где искусство умерло. Ходят же подобные вампиры в виде Джоконды, скалящей зубы с рекламы шоколада Таррагона, и микеланджеловский Давид в джинсах Levis. Стоят на перекрестках как живые. Но по ним-то видно, что искусство умерло.

Напрасно сидят на грудах костей озверевшие интеллектуалы, изображая различные радикальные жесты. До них нет дела никому, кроме жюри и журналистов. Изображать искусство еще глупее, чем искусство изображения. Ты художник и участвуешь в художественном процессе, когда предмета нет. Это уже не художественный процесс, а борьба за существование.

Зрение тем не менее не умерло. Человек привык видеть, воспринимать, наслаждаться и размышлять. Поэтому у гробов искусства такие очереди и во всем мире все больше и больше выставок давно умершей живописи. Бесконечные ряды картин, выставляемых со все более и более изощренной выдумкой, в конце концов превращаются в длинный визуальный ряд, в котором смысл нивелируется. Наше восприятие старой живописи все больше становится похожим на клиптоманию, а клипы все больше заменяют созерцание живописи.

Не надо говорить о масс- и поп-искусстве. Пещеры Альтамары были свободны от подобных разделений. Гравюру тоже можно назвать и массовой, и популярной. Дело не в аудитории - есть клипы невероятной эзотеричности и рекламные ролики для избранных. Изысканности и изобретательности в видеоклипе Pet Shop Boys больше, чем во всех интеллектуальных инсталляциях и концептах Биеннале и Документы вместе взятых. Новая зрительность пока еще лишь в колыбели, но за ней будущее - видеоклипы отберут все творческие силы у умершего искусства, оставив последнему одних искусствоведов-интерпретаторов в качестве кладбищенских шаманов. И слава Богу, потому как все к лучшему в этом лучшем из миров. Смотрите новогодние клипы.