Михаил Ахманов - Сердце Аримана

• Название: Сердце Аримана
• Автор: Михаил Ахманов
• Жанр: Книги

Вот краткая история деяний и подвигов Конана Киммерийца, короля великой Аквилонии. В сорок лет он захватил тарантийский престол, свергнув власть Немедидеса, племянника и наследника покойного аквилонского владыки Вилера, а затем укрепился на троне, подавив мятежи тауранских и гандерландских баронов, осмелившихся восстать против него. В год Дракона, когда Конану исполнилось сорок пять, грянула Немедийская война. Повелитель Немедии Тараск со своими сообщниками, при поддержке древнего мага Ксальтотуна, вторгся в Аквилонию; войско Конана было разбито, столица захвачена, а сам киммериец попал в плен к колдуну. Ему удалось бежать; и, собрав силы, он нанес врагам сокрушительное поражение. После тех славных битв он обрел три сокровища: мир и покой в своей стране, могучий талисман, называвшийся Сердцем Аримана, и королеву, прекрасную Зенобию, подарившую ему вскоре сына, принца Конна. Через восемь лет аквилонские армии под предводительством короля сокрушили мощь южных хайборийских держав, Офира и Кофа, Аргоса и Зингары; Аквилония получила выход к морю, и ее гарнизоны встали на границе Стигии. Спустя три-четыре года Конан предпринял поход в Гиперборею, уничтожив колдовской орден магов Белой Руки. Еще через пять-шесть лет, когда ему было уже за шестьдесят, он обрушился на Стигию, разбил ее войска, рассеял и перебил жрецов Сета, чародеев Черного Круга, а главу их Тот-Амона долго преследовал, пока не настиг в дебрях Черных Королевств и не убил. Совершив сие, Великий Киммериец счел, что долг его перед богами и людьми исполнен. Оставив аквилонский престол своему сыну, он, в возрасте шестидесяти пяти лет, отправился в Западный Океан на поиски новых земель и приключений. И более о нем не слышали ничего. Из Аквилонских Летописей, хранящихся в Королевском Архиве в Тарантии.

---

В-четвертых, талисман привлек внимание Минь Сао. Заявившись с пятью другими послами на королевский прием, он дерзнул расспрашивать владыку Аквилонии о делах давних и тайных, покрытый пологом смерти, ибо те, чьи руки касались магического камня, по большей части ушли в холод и мрак Серых Равнин. Но король достойно ответил ему - спроси у демона!

И это было в-пятых.

Кто бы не устрашился такого ответа? Но кхитаец сказал - спрошу! Как будто собирался потолковать с купцом, чей караван привез из Вендии шкатулку с самоцветами.

Сирам поглядел на свой пухлый кулак с пятью поджатыми пальцами. Похоже, разговор с этим Минь Сао обещает быть интересным! Очень интересным! Справиться с ним будет нелегко, как со всяким магом, но у Сирама на сей счет имелись свои методы. Колдуны слишком скользкий народец, чтоб церемониться с ними; они умели и нападать, и убегать, обращаясь в крыс, червей, птиц или волков, могли рассыпаться прахом, рассеяться дымом, пролиться меж пальцев дождем. Однако ни одно их заклинание не срабатывало быстрей, чем мешок в руках чернокожего Салема - увесистый кожаный мешок, полный песка. Усыплял он не хуже, чем черный лотос, а затем допрашиваемого помещали в железную клетку над бассейном. Железо, как известно, лишает колдунов сил - в особенности зачарованное, коего касалась в древности плоть богов. И сейчас предусмотрительный Сирам мог не опасаться никакого колдовства, ибо четыре года назад, когда ковали ему клетку, не поскупился, приобрел за огромные деньги шкворень от колесницы Митры и пряжку с пояса Мардука. Эти реликвии, расплавленные вместе с железом и слившиеся с ним, гарантировали, что маг из клетки не ускользнет.

Что же касается магии как таковой, то Сирам ее не страшился. Долгий жизненный опыт подсказывал шемиту: лишь то, что пугает человека, имеет власть над ним, и любые чары бессильны, если не веришь в них и пользуешься благоволением богов. И потому он испытывал не больше боязни, чем Иракус, стигийский крокодил. Иракус никаким чарам не поддавался и с равным успехом мог сожрать и упитанную свинью, и грабителя из Заморы, и колдуна - Черного Круга или Алого Кольца, без разницы.

Сирам не считал, что поступает с грабителями или колдунами с излишней жестокостью; в конце концов, любые злоумышленники были атакующей стороной, и обладали преимуществом внезапности. Железная клетка над бассейном и челюсти Иракуса под ней уравнивали шансы; затем начиналось состязание ума и воли, неизменно кончавшееся победой шемита. Допрашиваемые могли молчать, но кормление Иракуса, коему бросали живых крыс и поросят, делало их на диво разговорчивыми; и Сирам не сомневался, что кхитаец тоже разговорится.

Солнце поднялось над садовой стеной на локоть, и нос его уловил приятные ароматы - слуги готовились подать хозяину очередную трапезу.

Ну, подумал он, откушаем второй раз, и третий, и четвертый, а там придет время потрудиться - посыпать арену свежим песочком и щелкнуть кнутом. Три раза щелкнуть - для Офира, Аргоса и Зингары. А на закате придет очередь Кхитая… Не заказать ли по такому случаю ужин из кхитайских блюд?..

***

Сбежавшего зингарца Паллантид взял на себя, так что забот у десятника Альбана приуменьшилось: вместо четверых люди его должны были скрутить троих. С офирцем и аргосцем все обошлось по-тихому; сир Алонзель лишился чувств, увидев приготовленный ему мешок - видно, подумал, что добавят туда увесистый камень да бросят в быстрые воды Хорота. Офирец, воин бывалый, попробовал сопротивляться, но, вытащив кинжал, тут же обмяк в руках Черных Драконов - один гвардеец сунул ему кулаком под ребра, а другой слегка придавил шею. Альбан распорядился, чтоб обоих послов упаковали аккуратно, подстелили сена в закрытый возок и отправили по Северному тракту, вдоль речного берега. Конвоировать телегу он выделил шестерых парней, наказав им, чтоб доставили груз в целости и сохранности, и чтоб с шемитом, коему груз предназначался, были почтительны: не гремели доспехами, не говорили дерзких слов и слуг шемита не задирали. Так повелел король! А королевскую волю десятник Альбан всегда исполнял точно и быстро.

С кхитайцем, правда, могли возникнуть проблемы. Поговаривали, что он маг, владеющий хитрыми боевыми приемами, что может он перерезать глотку шелковой ниточкой, проткнуть пальцем живот, ногтем выколоть глаза. За глотки и животы своих людей десятник не тревожился, ибо были они защищены добрым аквилонским доспехом; но палец кхитайца вполне бы влез в шлемную прорезь, и потому Альбан велел гвардейцам смотреть в оба. Десяток его только назывался десятком, а на самом деле включал двадцать восемь испытанных бойцов, так что было кого выбрать и с кем отлавливать шустрого кхитайца. Альбан взял с собой пятерых: двух сильных, как дикие гирканские быки, двух ловких, словно пантеры из джунглей Вендии, и еще одного, который ловко метал ножи. Но это уж - на всякий случай; Паллантид приказал, чтоб увечья никому из послов не чинили.

Кхитаец, как и прочие чужеземцы, был, само собой, под присмотром. Этим занимались другие десятники со своими людьми - из тех, что доспехов не носили и не привлекали внимания блеском стальных клинков и бронзовых львиных морд да черными перьями на высоких шлемах. Доглядчиками было сказано, что со вчерашнего вечера кхитаец не выходил; как вернулся от зингарца Винчета Каборры, так и сидит у себя, не зажигая светильников и не требуя еды. Но удивляться тут не приходилось, ибо кхитаец и раньше не покидал своих покоев целый день, а то и два - видать, рылся в своих свитках с иероглифами да творил всяческое колдовство. Колдовства же Альбан не поощрял, считая его опасным мошенничеством; будь его власть, все тарантийские колдуны и маги не сидели б сейчас в Железной Башне, а булькали бы уже на дне Хорота, и кхитаец - вперед всех.

Но власть была не у Альбана, а у великого короля, так что кхитайца полагалось сунуть в мешок и отправить следом за офирцем и аргосцем. Мешок этот из плотного полотна держали двое альбановых парней, а еще трое, с веревками, застыли у стены, изготовившись хватать, держать и вязать. Сам Альбан, приложив к двери ухо, слушал; но из покоев кхитайца не доносилось ни звука.

Десятник осторожно постучал, стараясь, чтоб грохот кольчужной перчатки о дерево не разносился окрест; других посланцев, из Бритунии, Коринфии, Заморы и прочих земель, было велено не тревожить. Пожалуй, можно не беспокоиться насчет шума, подумал он; сводчатый коридор, тянувшийся вдоль посольских покоев, был перекрыт массивными дверьми под арками, а соседи кхитайца уже отбыли в мешках по Северному тракту.

Альбан постучал снова. Кхитаец опять-таки не отозвался, и тогда десятник, сняв с пояса кольцо с ключами, выбрал нужный, сунул его в затворную щель и попытался провернуть. Безуспешно! Похоже, дверь была закрыта на внутренний засов или подперта чем-то тяжелым.

Некоторое время Альбан пребывал в оцепенении, лихорадочно соображая, не отправиться ли в сад, не опробовать ли выходившие туда двери, и не забраться ли в окна. Но время торопило его, так как кхитайца полагалось отправить на допрос еще до вечера, а приказов короля и своих командиров Альбан нарушать не привык. И потому, кивнув воинам, распорядился:

– Ломайте дверь, бездельники! И вперед, во имя Митры и нашего короля!

Дверь рухнула под дружным напором сапог, кулаков и плеч в стальных панцирях; Альбан ринулся внутрь, за ним - трое солдат с веревками и двое с мешком. В комнате царил полумрак, ибо плотные шторы на окнах были задернуты, и десятнику Черных Драконов не сразу удалось разглядеть ковер в темных пятнах и валявшийся на нем бесформенный обрубок. Он споткнулся обо что-то мягкое и, выхватив меч, крикнул солдатам:

– Занавеси, парни! Сорвите занавеси!

Когда его приказ был исполнен, Альбан замер, выпучив глаза, а потом медленно вложил клинок в ножны. Тут не с кем было сражаться, некого вязать и прятать в мешок; мешок пригодился бы лишь затем, чтоб дотащить мертвеца к погребальному костру, собрав разбросанные тут и там останки.

Во многих битвах участвовал Альбан, славный воин и бывший лицедей, и довелось ему повидать всякого - как на театральных подмостках, так и в походах, битвах, стычках, атаках и отступлениях. Но зрелища, подобного этому, он не видел никогда! И никогда не дышал подобным смрадом! Весь покой, довольно просторный, был залит кровью; темные пятна крови на ковре, на полу и на стенах, на развернутых свитках, испещренных причудливыми иероглифами, на занавесях, мебели и покрывале, валявшемся около ложа. Рядом, между кроватью и окном, лежал синий витой шнур с разомкнутыми концами - словно некая ограда, крепостная стена, рухнувшая под напором неведомой силы. Внутри обозначенного шнуром пространства находилась жаровня; над ней еще курился сизый дымок, и странные ароматы, смешиваясь с отвратительной вонью, щекотали ноздри. Кровь также была свежей, будто выпустили ее не раньше обеденного времени; только пятна на ковре начали уже буреть и подсыхать.