Х. Льоренте - История испанской инквизиции. Том I

• Название: История испанской инквизиции. Том I
• Автор: Х. Льоренте
• Жанр: История
• Год: 1817

Книга Х. А. Льоренте «История испанской инквизиции» сразу после первой публикации в Париже (1817) была переведена на несколько языков и выдержала ряд изданий. Причина такого интереса к работе Льоренте, секретаря испанской инквизиции, заключается, несомненно, в обилии подлинного фактического материала, легшего в основу книги. Внимательно изучив архивные документы, церковные летописи и мемуары современников, автор сумел создать полную и правдивую историю святого трибунала со времени его возникновения и до начала XIX века. Эта интереснейшая историческая эпоха всегда привлекала внимание как специалистов, так и широкого круга читателей. На русском языке книга Льоренте была опубликована в 1936 году с изъятием ряда глав. В данном издании текст восстановлен полностью.

---

IV. В приписке к духовному завещанию, написанной за два дня[1014] до смерти, Карл V выражался в манере, противоположной приписываемым ему чувствам. «Когда я узнал, — писал он, — что в нескольких провинциях уже арестовали много лиц и должны были арестовать еще других по обвинению в лютеранстве, я написал принцессе, моей дочери, каким образом следовало карать виновных и залечивать зло, нанесенное ими. Я писал об этом позже также Луису Кихаде и уполномочил его действовать от моего имени в этом же деле. Хотя я убежден, что король, мой сын, принцесса, моя дочь, уже сделали и еще сделают все возможные усилия для уничтожения такого великого зла со всею суровостью и быстротой, которых требует дело, тем не менее, рассматривая свой долг по отношению к службе нашему Господу, к торжеству его веры и к сохранению его Церкви и религии христианской (для защиты которой я совершил столько тяжелых трудов, рискуя собственной жизнью, как каждый это знает), в особенности, желая внушить моему сыну, католические чувства коего я знаю, стремление подражать моему поведению, что, как надеюсь, он исполнит, зная, наконец, его добродетель и его благочестие, я прошу и советую определеннейшим образом, как могу и обязан, и — более того — приказываю как отец, в силу повиновения, которое он мне обязан оказывать, заботливо стараться, как в существенном деле, особенно ему интересном, чтобы еретики были преследуемы и наказаны со всей яростью и суровостью, которых заслуживает их преступление, и чтобы не позволялось делать исключения ни для какого виновного, невзирая на чьи-либо просьбы, ранг или сан. Чтобы мои намерения могли возыметь полное и всецелое действие, я обязываю его повсюду покровительствовать святому трибуналу инквизиции по причине множества преступлений, которые он предотвращает или карает, а также хорошо помнить, что я поручил ему делать в своем завещании для того, чтобы он исполнил свой долг государя и сделался достойным того, чтобы наш Господь упрочил благоденствие его царствования, руководил сам его делами и покровительствовал ему против врагов, к моему великому утешению».[1015]

V. Эта особенная забота Карла V для поддержания чистого учения заставила Сандовала сказать, что «заметно было, как в этом государе блещет пылкое усердие к одушевляющей его вере». Однажды, беседуя с приором Юста, некоторыми из старших братии монастыря и своим духовником об аресте Касальи и нескольких других еретиков, он сказал им: «Одно только было бы способно заставить меня покинуть монастырь, это — дела еретиков, если бы они требовали моего присутствия в другом месте; но для нескольких темных людей, каковы лица этого разряда, я не вижу в этом необходимости. Я уже повелел Хуану де Веге[1016] вести эти дела с возможной энергией, а инквизиторам — употреблять все их старания, чтобы сжечь всех еретиков, потрудившись сначала, чтобы сделать их христианами до казни, потому что я был убежден, что в будущем никто из них не будет искренним католиком по причине их склонности к догматизированию. Если бы их не приговаривали к сожжению, то совершили бы крупную ошибку, как я сам ее сделал, оставив жизнь Лютеру. В самом деле (хотя я пощадил его вследствие данного ему пропуска и обещания, полученного им от меня, когда я надеялся покончить с еретиками при помощи других средств), я признаюсь, что виноват в этом, потому что не обещал держать свое обещание ввиду того, что этот еретик оскорбил владыку более великого, чем я, — самого Бога. Итак, я мог, я даже должен был забыть мое слово и отомстить за оскорбление, нанесенное Богу.[1017] Если бы он оскорбил только меня, я верно исполнил бы то, что обещал. Я не дал ему умереть, и ересь не перестала делать успехи, между тем как я уверен, что его смерть заглушила бы ее в самом начале».

VI. «Очень опасно, — говорил еще император, — спорить с еретиками: их рассуждения так настойчивы и они представляют их с такой ловкостью, что легко могут произвести впечатление на человека; это всегда и отклоняло меня от желания послушать их соображения и мнения. В то время как я готовился напасть на ландграфа,[1018] герцога Саксонского и других протестантских князей, пришли ко мне четверо из них и сказали: „Государь, мы приходим к Вашему Величеству не врагами. Мы не намерены воевать с Вами или отказать в должном Вам повиновении, но хотим побеседовать о наших симпатиях, вследствие которых мы слывем еретиками, хотя мы и не еретики. Мы умоляем Ваше Величество соизволить разрешить нам предстать перед Вами с богословами и согласиться, чтобы они защищали нашу веру в Вашем присутствии; когда Ваше Величество нас услышит, мы обязуемся подчиниться всему, что Вам будет угодно приказать“. Я ответил им, что у меня нет познаний, необходимых для допущения их состязания передо мной, что об этих вопросах могут рассуждать только ученые и что они должны снестись по поводу их с моими богословами, которые мне дадут отчет. Дело, действительно, так и произошло. Мое образование незначительно, потому что, едва я в детстве начал изучение грамматики, как меня приставили к делам, и с этого времени мне нельзя было продолжать занятия. Если бы им удалось убедить меня своими предположениями, кто мог бы их разрушить в моем уме и открыть мне глаза? Этот повод помешал мне их выслушать, хотя они обещали, если бы я пожелал это дозволить им, пойти со всеми своими войсками против французского короля, перешедшего уже Рейн, и вторгнуться в его государства, чтобы покорить их». Император прибавил, что едва он оставил Морица[1019] с его свитой из шести всадников, как к нему присоединились два других германских князя, которые пришли от его имени и от имени некоторых других местных государей умолять выслушать их насчет верований и не считать и не называть их еретиками. Они обещали от имени всей империи обратить оружие против турок, которые продвинулись в Венгрию, и вернуться к себе домой лишь после того, как передадут в его владение Константинополь или погибнут в этой экспедиции. Карл отвечал им: «Я не добиваюсь царств, которые надо покупать такой дорогой ценой, и не желал бы на этом условии видеть себя властителем Германии, Франции, Италии и Испании. Я желаю только Иисуса Христа распятого».[1020] Император оставил их без другого ответа. Он рассказывал другие подробности в этом роде братиям монастыря, и можно думать, что он говорил искренне и что самолюбие не принимало никакого участия в этих разговорах.[1021]

VII. Я уже сказал, что эти причины не позволяют думать, что Карл V имел с архиепископом Толедским домом Бартоломео Каррансой де Мирандой беседы, которые приписывает ему Грегорио Лети. Я распространяюсь насчет этого пункта истории, потому что он является новым доказательством отдаления государя в последние годы жизни от новых мнений, установившихся в Германии. Достоверно, что император питал большое уважение к Каррансе; это привело к назначению Каррансы епископом Куско[1022] в Америке в 1542 году и Канарских островов в 1549 году; к отправлению его в качестве императорского богослова на Тридентский собор в 1545 и 1551 годах; к посылке его в Лондон с сыном императора Филиппом II, королем Неаполя и Англии, в 1554 году для проповедования там против лютеран. Однако, узнав в своем уединении в Юсте, что Карранса принял во Фландрии Толедское архиепископство, на которое назначил его Филипп II, он стал меньше уважать его, потому что ему было неизвестно, что Карранса отказался от этого сана и указал трех лиц с большими заслугами, как более достойных занять это место. Филипп II не только был недоволен отказом Каррансы, но приказал ему подчиниться воле государя и написал об этом папе, который подтвердил его решение отдельным бреве, адресованным брату Бартоломео, и подтвердительными буллами, которых тот не просил.

VIII. В ту эпоху, о которой я говорю, Карл V имел духовником брата Хуана де Реглу, иеронимита, ученого богослова, присутствовавшего на Тридентском соборе одновременно с Каррансой, которого он третировал как врага, потому что завидовал большой известности Каррансы и его авторитету среди кардиналов и епископов, которым было поручено этим собранием обсуждение критических пунктов. Я впоследствии докажу, что таково на самом деле было настроение Хуана де Реглы относительно брата Бартоломео. Я ограничиваюсь в настоящее время замечанием, что Хуан де Регла принимал участие в немилости Каррансы у императора как подозреваемого в исповедании тех же верований, какие исповедовали доктора Эгидий, Константин, Касалья и многие другие. Регла стал более фанатичным, чем милосердным, во время преследования, которое вынес от сарагосской инквизиции, когда был приором монастыря Санта-Фе. Он был присужден к отречению от восемнадцати лютеранских положений, в которых инквизиторы объявили его подозреваемым. Я буду иметь случай отметить жестокость этого монаха, который после Карла V стал духовником Филиппа II. Император был осведомлен из тайной переписки со своими детьми, что инквизиция старалась предать суду архиепископа как подозреваемого в ереси, когда во время предсмертной болезни последний явился повидаться с ним. Присутствие Каррансы было так неприятно императору, что вместо беседы с ним, как рассказывает Лети, император не произнес ни одного слова. С большим правом Сандовал выражается так: «Вечером архиепископ Толедский Карранса прибыл, но не мог говорить с императором. Государь поджидал его с большим нетерпением после того, как он покинул Англию, потому что желал объясниться с ним о некоторых делах, ему доложенных и, по-видимому, делавших подозрительной его веру. Вера императора была очень жива, и все казавшееся ему противоположным здравому учению причиняло ему величайшее горе. Когда архиепископ пришел на другой день для беседы с ним, император, сильно желавший его послушать, велел ему войти и сесть, но не говорил ничего, а в эту самую ночь его состояние ухудшилось».[1023]