Луи де Берньер - Война и причиндалы дона Эммануэля

• Название: Война и причиндалы дона Эммануэля
• Автор: Луи де Берньер
• Издательство: ЭКСМО
• Жанр: Современная проза
• Год: 2004

Бассейн капризной донны, причиндалы веселого дона и один бездарный офицер приводят селение на грань катастрофы. Латиноамериканская страна истерзана экономическим кризисом, политической неразберихой и произволом военных. Президент увлечен алхимией. Главнокомандующие плетут интриги. Тайная полиция терроризирует население. Горы кишат партизанами, джунгли – «внезапной смертью от грома». «Эти люди любят все человечество, но не задумываясь убивают друг друга». Богом забытое селение хранят духи, кошки и неистребимое жизнелюбие.

Трагикомический фарс в традициях магического реализма, первая часть трилогии Луи де Берньера – впервые на русском языке.

---

Партизаны рассмеялись, даже генерал Фуэрте улыбнулся.

– В ваших словах есть доля правды, – сказал он, – но пусть уж лучше американцы платят по сто песо в день сотне шахтеров, работающих в открытой американцами шахте, чем эта сотня шахтеров не получит вообще ничего, потому что никто не потрудился найти месторождение и открыть рудник.

– Наше правительство не открывает шахты, потому что наживы ради отдает права на добычу иностранцам, – возразил Франко. – А зачем правительству денежки? И почему нет средств на открытие рудников? Да потому что все доходы уходят за границу, чтобы гринго целыми днями посиживали в теньке и отращивали жирные зады.

Все снова засмеялись: гринго славились жирными задами.

– Я хочу сказать! – поднял руку один партизан. Ремедиос кивнула. – У меня двоюродный брат в Боливии. Работает на шахте, получает гроши; он уже умирает – легкие больные. Дышит, как старая собака, а ему всего тридцать. Просвету никакого: если поднять расценки на руду, подскочат цены на жестянки, и все начнут из пластика делать. Иностранцы заманили нас в ловушку, так и останемся навечно бедняками.

Ремедиос постучала по столу рукояткой револьвера:

– Мы отклонились от сути вопроса: виновен ли генерал в преступлениях против человечества? Мы уже долго говорим, становится жарко. Считаю, пора прийти к какому-то заключению, пока нас тут не растопило на сало. Франко у тебя есть что добавить?

Тот помотал головой:

– Я уже устал от болтовни. Все сказано.

– А ты, Гарсиа, скажешь что-нибудь?

– Друзья, перед нами два вопроса, – начал Гарсиа. – Первый: несет ли генерал Фуэрте ответственность за происходившее в нашем округе, и второй: виновен ли он? Он губернатор и, стало быть, в ответе. Но не думаю, что он виноват. Раз он не знал, что происходит, его вины в том нет. Следовательно, он невиновен.

– Его вина в том, что он должен был знать! – рявкнул Франко. – И с чего ты решил, что он ничего не знал? Это он так говорит, а его слова ничего не стоят, потому что он боится умереть!

Генерал Фуэрте не выдержал:

– Я? Я боюсь смерти? Сеньора Ремедиос, позвольте ваш револьвер! Я вышибу себе мозги, и вы все поймете, что я не побоялся сказать правду и не испугался смерти! Дайте пистолет!

Ремедиос медленно поднялась и, помешкав, рукояткой вперед протянула генералу револьвер. Фуэрте взял его, оглядел и перебросил с ладони на ладонь, будто взвешивая.

– Это армейский, – сказал он, глядя на Ремедиос. – Полагаю, его настоящий владелец мертв?

– Нет, – улыбнулась та. – Он его бросил, когда ноги уносил.

Генерал ответил кроткой улыбкой и огляделся, точно прощаясь с миром, со всеми его горестями и красотами. Взглянув на солнце, проговорил:

– Подходящий денек для смерти. Хорошо, что нет дождя.

Генерал поднял револьвер и навел его на крышу хижины Ремедиос. Партизаны тотчас вскинули винтовки и прицелились в Фуэрте – все разом решили, что он сейчас рискнет прорваться с боем. Генерал опять кротко улыбнулся, закрыл глаза и приставил револьвер к виску. Некоторое время стоял неподвижно, а потом зачарованные ужасом партизаны увидели, как напрягся его палец на спусковом крючке. Затем генерал вдруг открыл глаза и сказал:

– Прошу прощения, но я забыл исповедаться. Пусть отец Гарсиа исповедует меня. Нельзя же мне умирать с неотпущенными грехами.

Всем полегчало, все рассердились.

– Гарсиа! – рявкнула Ремедиос. – Исповедуй его, только поскорее, а то солнце нас всех тут прикончит!

Генерал опустился на колени.

– Отче, – проговорил он, – отпусти мне мои грехи, ибо грешен я и в делах, и в помыслах…

– Полагаю, в данных обстоятельствах детали можно опустить, – перебил Гарсиа и начертил пальцем на лбу генерала крест. – Absolvo te.[38] Иди, сын мой, и боле не греши. – Он нагнулся и прошептал Фуэрте на ухо: – Оставайтесь так.

Гарсиа деловито направился к своей хижине, а генерал так и стоял на коленях под палящим солнцем, склонив голову. Гарсиа появился с кукурузной лепешкой, жестяной кружкой и бутылкой. Указательным пальцем нарисовал на лепешке крест, что-то пробормотал, отломил кусочек и деликатно положил генералу на язык со словами:

– Дадено тебе тело Христово. Вкуси его в память о нем.

Фуэрте втянул язык и с трудом проглотил. Кое-кто из партизан перекрестился.

В жестяную кружку Гарсиа отлил из бутылки немного рому и осенил ее крестным знамением.

– Кровь Христова, что была пролита за тебя. Испей ее в память о нем.

И снова некоторые партизаны перекрестились. Гарсиа простер руку над головой Фуэрте, и генерал явственно ощутил целительное тепло, что исходило от руки. После краткой молитвы Гарсиа взглянул на генерала и сказал:

– Упокойся с миром.

– Благодарю, отче. – Генерал поднялся с колен. Он расставил пошире ноги, снова закрыл глаза и медленно поднес револьвер к виску. Не колеблясь, надавил на спусковой крючок; Гарсиа в это время делал отчаянные знаки Ремедиос, чтобы она остановила генерала. Та решительно затрясла головой.

Генерал Фуэрте давил на собачку и вспоминал такие далекие занятия по огневой подготовке: «Нажимать плавно, без рывка! Тянуть, а не дергать!» Припомнился низенький капрал, обучавший их обращению с оружием. «Вот боек, вот патронник, вот затвор. Оружие должно содержаться в идеальной чистоте, иначе заклинит, или ствол разнесет, и вам оторвет яйца к чертям. Буду ежедневно проверять ваше оружие. Если окажется грязнее монашкиного исподнего, оторву вам яйца сам!»

Душа генерала наполовину рассталась с телом, но внезапно вскочила обратно. Ничего не произошло – только щелчок. Озадаченно взглянув на револьвер, генерал оттянул фиксатор барабана. Замершие в напряженном ожидании партизаны удивленно загалдели.

Фуэрте с укором посмотрел на Ремедиос:

– Он не заряжен. И вы заставили меня через все это пройти… Зачем?

– Я не варвар, у меня нет ни малейшего желания смотреть, как кто-то вышибает себе мозги. – Ремедиос улыбнулась. – К тому же я не идиотка, чтобы грохать по столу заряженным револьвером дулом к себе, и не такая дура, чтобы дать пленнику оружие с патронами. Соблаговолите поверить, у меня все-таки есть немного ума.

Генерал криво улыбнулся, а Ремедиос забрала у него револьвер и стукнула им по столу.

– Сейчас все разойдутся, сядут где-нибудь в теньке и обсудят, виновен или не виновен. После сиесты вернетесь и доложите суду. Не забудьте назначить старшину присяжных.

Партизаны толпой побрели в тень огромного кешью, где углубились в жаркую дискуссию. Гарсиа повел Фуэрте в хижину, служившую тому ненадежной тюрьмой, и генерал сказал:

– Ваш ром – ужасная гадость. Я чуть не подавился. Гарсиа улыбнулся:

– У крови вкус не лучше, друг мой. Не забывайте, вы пили кровь.

– Как сладко было почти умереть, – проговорил генерал. – Я это навсегда запомню.

Суд вернулся, и Фуэрте вывели снова.

– Какое ваше решение? – спросила Ремедиос у старшины присяжных, бывшего тракториста из Асунсьона.

– Мы порешили, он вроде бы виновен, но вроде как не виновен, – ответил тот, смущенно ухмыляясь и почесывая голову.

Ремедиос возвела взгляд к небесам и побарабанила пальцами по столу.

– Немного толку от такого решения, – медленно сказала она, подчеркнув «немного».

– А вот так мы порешили, – несколько осмелел старшина. – Вроде бы виновен и вроде как не виновен, такое будет наше решение. Но мы не хотим, чтоб его расстреляли. Мужик он настоящий. Мы не желаем, чтобы такой храбрый парень сдох, как собака.

– В таком случае объявляю приговор, – заявила Ремедиос. Она обернулась и посмотрела на генерала, который слушал речь старшины, удивленно приподняв бровь. – Генерал Фуэрте, вы признаны «вроде бы виновным» и вместе с тем «вроде как не виновным». На основании «вроде как не виновен» я отменяю смертный приговор. А на основании «вроде бы виновен» приговариваю вас оставаться под стражей, пока я не придумаю, что с вами делать. Суд окончен. Нужно подготовиться к возвращению Глории, Томаса, Рафаэля и Гонзаго с еще одним пленником. Он составит генералу компанию.

Ремедиос велела двум бойцам занести стол со стулом в хижину, а сама подошла к Фуэрте.

– Что скажете о решении присяжных, генерал? В «настоящем» суде такого не услышишь, верно?

Фуэрте улыбнулся и провел по глазам рукой.

– Нет, не услышишь, – сказал он. – Но, может, они правы. Я знаю, что не делал ничего дурного. Всегда старался изо всех сил, так, чтобы совесть была чиста. Если в чем и виноват, то разве в том, что недостаточно делал.

– Познай самого себя, – посоветовала Ремедиос, кладя руку генералу на плечо.

Фуэрте насмешливо хмыкнул:

– Только не думаю, что мне еще представится возможность сделать достаточно.

– Отчего же? Я могла бы вас за выкуп освободить, – сказала Ремедиос.

16. Донна Констанца получает неприятный сюрприз

Генерала Фуэрте судили за преступления против человечества, команданте, вернее, уже полковник Фигерас отправлялся с батальоном солдат из Вальедупара, четверо партизан из отряда Ремедиос спускались с гор для выполнения особого задания, а донна Констанца перечитывала трехлетней давности журнал «Вог». Все они мучились от жестокой жары, и все разговоры сводились к единственной фразе: «Фу, ну и жарища!» Партизаны двигались перебежками из тени в тень и от ручья к ручью, чтобы глотнуть воды. Солдаты, понурившись, уныло подпрыгивали в кузовах грузовиков и исходили потом. Пот лился по рукам, капая в затворы «М-16», колол и щипал промежность, тек в ботинки, рисовал кресты на спинах и расплывался на гимнастерках влажными темными пятнами с белыми разводами подсохшей соли по краям, он струился с волос, жег глаза, и все щурились, смаргивали и мотали головами. На остановках солдаты облегчались едкой темно-желтой мочой, а кое-кто чувствовал, что жидкости внутри не осталось, и мочиться нечем.