Айрис Мердок - Ученик философа

• Название: Ученик философа
• Автор: Айрис Мердок
• Издательство: Эксмо, Домино
• Жанр: Современная проза
• Год: 2009
• ISBN: 978-5-699-39045-8

«Ученик философа» — знаковая трагикомедия выдающейся британской писательницы, признанного мастера тонкого психологизма.

Жизнь курортного городка Эннистон тихо крутится вокруг купален и целебных источников. Тихо до тех пор, пока в город не возвращается самый знаменитый его уроженец — профессор философии Джон Роберт Розанов, ищущий приличного кавалера для своей красавицы внучки. А его некогда любимый ученик, давно променявший философию сперва на искусствоведение, а затем на пьяный дебош и беспорядочные половые связи, пытается понять, вправду ли он хотел утопить дождливой ночью законную супругу, или это ему лишь померещилось…

Впервые на русском языке!

---

Лицо Руби переменилось, на нем отразилось отчаяние.

— Я мальчишке сказала. Только мальчишке.

— Какому мальчишке?

Пресловутый мальчишка был Майк Сину, репортер-шалопай из «Газетт». Вот что случилось. Когда Джон Роберт впервые пришел в Слиппер-хаус, чтобы уведомить Хэтти о своем плане, Руби из любопытства и ревности пошла за ним по саду и в конце концов заняла пост поблизости к окну гостиной, чтобы подслушать часть разговора. Она поняла, что Розанов собирается выдать Хэтти за Тома. Руби запомнила эту интересную информацию, но, питая большее уважение к семейным делам, чем думала Алекс, никому не рассказала. Юный Сину не присутствовал при «беспорядках». Он готовил статью для «Газетт» про постановку пьесы и дошел вместе со всеми до «Зеленого человека». Там он постеснялся остаться надолго и отправился в свой местный паб «Хорек» на Пустоши, когда-то притон наркоторговли, а теперь — невинное заведение, где дружелюбно общаются индусы и цыгане. На следующий день Сину был крайне опечален, что упустил случай повеселиться и хороший материал, но тут же утешился, так как ему поручили срочно поработать детективом. Как и догадались Том с Эммой, кто-то (кто именно, так и осталось неизвестным) подслушал часть их пьяной беседы про Джона Роберта и Хэтти. Однако этот лакомый кусочек достиг ушей Гэвина Оара лишь в виде шутливых, несерьезных догадок. Гэвин тут же (в воскресенье) послал Майка Сину на разведку, особенно подчеркнув, что стоит поговорить с Руби. Шалопай был цыганом и на самом деле, как знал Оар, приходился Руби родней. Старая служанка, которая не открылась бы никому другому, разговорилась с мальчиком, к которому была привязана. Сину, натасканный редактором, сформулировал вопрос следующим образом: «Так это правда — то, о чем все говорят?» (и так далее), и Руби, ничего не подозревая, ответила, что да, действительно, Джон Роберт договорился с Томом, что выдаст за него Хэтти. Гэвину Оару было этого достаточно. Все остальное он придумал сам. (Мне рассказывали, что Майк Сину был очень расстроен, статья была ему отвратительна, и он даже хотел уволиться из газеты, но благоразумно передумал.) Так и вышло, что слух разнесся по Эннистону и вызвал широкий резонанс. Однако Алекс так и не получила ответа на свой вопрос. Не потому, что Руби не хотела отвечать (хотя эта история тревожила ее совесть), но потому, что в этот момент ее бедная голова была занята совершенно другим.

Она шагнула назад, подальше от площадки, и сказала:

— Лисы…

— Что с ними такое?

— Они гадкие, гадкие твари, злые духи. Приносят несчастье. Из-за них беды случаются.

— Не говори глупостей. Что за суеверная цыганская чушь. Не смей со мной так разговаривать. Иди спать.

— Они все подохли.

— Что?!

— Лисы — они подохли. Пришли люди и разобрались с ними… там, в саду… я им показала где.

Алекс закричала, от ярости брызгая слюной:

— Ты что? Ты им разрешила! Ты им показала?! Ты чертовка… втихую… позволила им убить лис… тебя бы за это убить… как ты могла… дала им убить моих лис… почему ты мне не сказала?

— Вы спали, вы были пьяны, пришел человек с газом, все лисы подохли.

— Ты мерзкая, злобная, отвратительная тварь, убирайся из этого дома, чтобы я тебя больше никогда не видела!

Алекс яростно бросилась к Руби, подняв руку, словно хотела ударить. Руби оттолкнула ее.

Алекс покатилась по ступенькам, головой вперед. Она скатилась вниз, вылетела на площадку, миновала ее и осталась лежать у подножия лестницы — скрюченная, недвижная.

Руби с рыданием ринулась за ней. Плача, она дергала хозяйку, пыталась поднять ей голову. Потом убрала руки и завыла, как пес. Алекс не шевелилась.

— Вы не можете говорить, что все кончено, когда все только начинается.

— Все кончено, конец, и так лучше.

— Но почему и что именно кончено? Не может быть, что все испорчено, это вы хотите все испортить! Я даже не понимаю.

— Тебе не обязательно понимать.

— Нет, конечно, я понимаю, но…

— Давай прекратим этот разговор.

— Вы же знаете, что это невозможно.

— Нам придется вскоре перестать. Мы обязаны перестать.

— Вы сами начали.

— Я знаю.

— Если бы вы не начали… вам ведь не обязательно было ничего говорить… не обязательно было говорить то, что вы сказали…

— Знаю, знаю, знаю…

— Вы могли бы сделать так, чтобы мы сблизились постепенно, это было бы так просто…

— Хэтти, я тебя умоляю.

— Вы же должны быть таким умным, почему вы не придумали, как это сделать?

— Я слишком много думал.

— Вы могли ничего не говорить и подождать, пока я сама догадаюсь.

— Не мучай меня этим.

— Я уже взрослая, я могла и сама догадаться, не обязательно было делать из этого трагедию!

— Не мучай меня!

— Это вы меня мучаете! Вы все разбили на ужасные острые куски, вы взбаламутили мое сердце и все в нем изменили, а теперь рассуждаете о том, чтобы закончить и расстаться.

— Так нужно.

— Но я вас люблю…

— Ты ошибаешься.

— Люблю, мы с этим справимся, мы справимся.

— Ты — может быть, а я не могу.

— А как же мои желания?

— Твои желания несущественны, они эфемерны, ты молода, твой интерес поверхностен, твоя боль будет недолгой. Лучше на этом остановиться. Для меня это… не трагедия… жизнь не трагична… это катастрофа… возможно, милосердная.

— Вас интересует только ваша личная катастрофа.

— Да.

— Но я люблю вас, я хочу вам помочь, я хочу вас спасти.

— Молодые девушки вечно пытаются кого-нибудь спасти, но именно эта роль им не по силам.

— Не обобщайте. Мне по силам. Почему не попробовать?

— Потому что ты сделаешь мне еще больнее.

— О, это так жестоко, так ужасно.

— И так нечестно. Ты уже говорила.

— Я могу вас любить, заботиться о вас, сделать вас счастливым, и мы теперь можем быть друзьями, вы же сказали, что всегда на самом деле этого хотели.

— Нет. Ты не хочешь понять, что это будет для меня невозможно больно по сотне причин.

— Да, не хочу! О, мы опять ходим по кругу.

— Давай прекратим этот разговор. Уже рассвет. Птицы поют. Мы всю ночь проговорили.

— Скоро Иванов день, в это время ночь короткая, мы не так уж давно говорим, я не могу прекратить этот разговор, не могу заснуть. Вы боялись, что я убегу. Теперь я боюсь, что вы убежите.

Было раннее утро воскресенья, и, как сказала Хэтти, в это время светало очень рано. На яблоне за окном шестнадцатого дома по Заячьему переулку пел дрозд. Джон Роберт неуклюже поднялся и слегка отодвинул одну занавеску, впуская леденящее дыхание чистого рассвета в освещенную лампой комнату. Хэтти вздрогнула и застонала. Она произнесла:

— Я была так счастлива в Слиппер-хаусе с Перл. Вы отобрали у меня Перл. А теперь отбираете и все остальное.

Хэтти подарила Джону Роберту «один день», о котором он просил, — пятницу. Но в то утро, после его вспышки чувств, они не говорили по-настоящему. Оба были испуганы и шарахались друг от друга. Он все время говорил «Прости меня», а она — «Ничего».

Косноязычное объяснение Джона Роберта, его «извинения» превратились в длинную череду воспоминаний об их встречах, в которых эти двое теперь пытались найти убежище. Предаваясь воспоминаниям — посторонний наблюдатель счел бы это дружеской беседой, — они настороженно разглядывали друг друга, как противники, сошедшиеся для битвы, и при этом оба напряженно думали. По мере того как оба внутренне концентрировались на том, что случилось, и на том, что должно было произойти, на двух сосредоточенных лицах проступало явное сходство. Они оценивали, размышляли, планировали. После обеда (они рассеянно поклевали хлеба с сыром) Хэтти сказала, что устала, у нее болит голова и она хочет лечь, и они с облегчением разошлись. Хэтти лежала в кровати, не двигаясь, оставаясь начеку. Теперь он шевелился и вздыхал, а она слушала. Вечером они опять предались воспоминаниям, уже осмотрительнее, словно выполняя какое-то задание. Это было похоже на сотворение таинства, в результате которого они должны были осторожно подойти к настоящему и сойтись в нем. Они примеривались, обсуждали, спорили, ссорились, а потом объявили, что лягут спать рано, и так и поступили. Выяснение прочих пугающих истин они отложили на потом. В тот вечер Хэтти расспрашивала о своей матери, о ее детстве, немного рассказала об отце. Они обсудили Марго, а под конец вели разговоры только ради того, чтобы скоротать время и утомиться. В эту ночь, ложась спать, Хэтти бесшумно заперла дверь своей спальни. Наутро она пробудилась от омерзительных снов с сильнейшим, настойчивым, невыносимым ощущением вины по отношению к Перл. Пообещав Джону Роберту, что вернется, Хэтти побежала в Слиппер-хаус и обнаружила, что Перл там уже нет. Вернулась она в слезах. Джон Роберт молча посмотрел на нее страшными глазами. К этому времени существование в небольшом домике и все, что приходилось делать — есть, пить, двигаться, ходить в туалет, подниматься и спускаться по лестнице, садиться и вставать, — сложилось в чудовищную систему, как в тюрьме. Иногда, чтобы дать Хэтти отдохнуть от своего присутствия, Джон Роберт выходил в сад и стоял там под яблоней, как большой раненый зверь, а Хэтти, как кукла в домике, переходила от окна к окну и смотрела на деда. Они не предлагали друг другу что-нибудь сделать вместе, куда-нибудь сходить — просто не могли. Точно так же они оказались не в состоянии возобновить беседу. Наконец его молчание и ее постоянные слезы привели к настоящему, ужасному разговору. То, чего больше всего боялась Хэтти, то, что занимало ее мысли, заставляло быть начеку, начало воплощаться в жизнь.