Владимир Коваленко - Крылья империи

• Название: Крылья империи
• Автор: Владимир Коваленко
• Издательство: Альфа-книга
• Жанр: Героическая фантастика
• Год: 2009
• ISBN: 978-5-9922-0338-7

Тембенчинский Михаил Петрович. Ротмистр лейб-кирасир. Туземный князь из Сибири на службе у государя российского. Крещен в православную веру. А то, что при этом пернат, крылат, из куньих и ближайшим родственником числит барсука, так кого это волнует, если князь толков и всё от него лишь на пользу Отечеству! А перья… А что перья? Подумаешь, эка невидаль! Абиссинцы вон, те и вовсе черны как ночь…

---

А спустя неделю по улицам шла бывшая гвардия. Шла в порт. Шла в старой, мятежной форме — кроме офицеров. Офицеры все были новые, переведенные из армии с повышением. А свои, прежние, кто не пошел в Сибирь, — стали в лучшем случае сержантами. Гвардии — и другим мятежным полкам — назначили искупление кровью. Штурмовать Копенгаген с морским десантом. В случае победы обещалось полное прощение. И для бывших офицеров — возможность подать в отставку.

Баглиру «повезло» — новое присутствие выходило окнами на эту процессию. Какая уж тут работа. Тем более, он как раз надумал поцеловаться с Виа, нестерпимо прекрасной в кирасирской куртке и блестящем шлеме, когда в кабинет, сломив сопротивление нового Баглирова адъютанта Мировича, вторглись для возобновления дружбы конноартиллеристы во главе с — ого! — целым гвардии ротмистром Кужелевым. К тому же ротмистром, декорированным Андреевским крестом второй степени без мечей.

— А что это ты еще не генерал? — с порога вопросил он. — Непорядок.

Баглир пожал плечами. Потом хмыкнул, полез в стол. Достал оттуда стопку офицерских патентов, подписанных императором. Имена были не вписаны!

— Потратил уже половину, — сообщил он, — но себя вносить как-то неловко…

— Почему? — поинтересовался несентиментальный Кужелев.

— Изменился запах времени, — сказал Баглир. — Еще недавно все давалось мне так легко. Словно во сне. И казалось хрупким, ненастоящим. Дунь — унесет.

— И вы все время ждали, что из-за углов полезут чудовища? Потому и готовились? — спросил Мирович.

— Угу. Именно поэтому. Откуда ты знаешь?

— А сплю иногда. Бывают же хорошие, казалось бы, сны, в которых нет ничего страшного — но ты точно знаешь, что это — кошмар. И когда из-за углов лезут монстры — если лезут, — ты им уже очень рад.

— Самые страшные чудовища — невидимые, — подтвердила Виа, — которые еще не пришли. А когда они подходят близко, я просыпаюсь.

— Я раньше тоже просыпался, — сообщил Кужелев, — но однажды так струсил, что и проснуться не сумел. Точно знал — сейчас в дверь войдет смерть. И она вошла! Ростом вершок, коса-иголка. Спрашивает таким тоненьким голоском: «Мыши в доме есть?» — «Есть», — отвечаю. И знаете, господа, с тех пор в каком доме ни поселюсь — мышей нет. То ли уходят, то ли дохнут…

Тут его каска, используемая для прижатия скопившихся на столе бумаг, начала подпрыгивать с тусклым бряканьем. А бумаги этим воспользовались и стали расползаться в стороны. Баглир жестом полководца послал адъютанта на амбразуру, а сам бросился к окну — смотреть.

Гвардия шла без музыки. Даже барабаны отобрали за грехи. Но есть инструмент, который не отберешь. И когда сумрачность насупленного топота достигла предела дома начали дрожать от ударов солдатских башмаков по мостовой — над строем штрафников поднялся наглый, звенящий голос запевалы:

Пришла война — кровавый пот солдат.
Тяжелый шаг печатать не впервой.

Мы пожелали незаслуженных наград.
Каторг бунташная нам — смертный бой.

А за ним припев — в тысячи глоток, истово:

Без толку — горе горевать!
Всего хозяйства — ранец за спиной.
Нам страду солдатскую — вспоминать,
Помоги тем, Господи, кому впервой.

Что прогуляли — в кабаках греша,
Все возвернем — клянемся с трезвых глаз.
Пусть мы и отпетые — каждая душа,
Мы готовы выполнить царя приказ.

Без толку — горе горевать!
Всего делов — солдата долю снесть.
Средь громов да пламени — воскрешать
Славу позабытую, полковую честь.

Баглир чуть из окна не выпал. А вот Кужелев иронически кривился.

— Герои, — сказал он. — Первый раз за полста лет на войну топают. И как же им себя жалко-то!

Зато Мирович был доволен. И не только спасенным отчетом.

— Гаврилу прорвало! — счастливо сообщил он. — Есть в том строю такой — Гаврила Державин. Все писал какие-то частушки, похабности. А тут — уже. Яркие чувства, экспрессия заоблачная. И ни одного матерного слова! Прежде он для такого эффекта мат использовал. Так что поздравляю, господа, — одним поэтом в России стало больше.

Штрафным вином грех общий не залить.
Приметы хуже нет, чем унывать!
Победим — и вволюшку будем пить,
И кресты, и звания обмывать.

А там уж пошло, как обычно, — про сивуху, бордели, сифилис. Мирович поскучнел.

— Ничего, — утешил его Кужелев, — после парочки сражений пиита твоего прорвет окончательно. Если с пулей не повстречается. Помнишь Цорндорф? Как мы стояли. Такое матом не выпоешь.

Гвардия шла долго. Не день и ночь — но часа три. А потом водка в штофах, недопитых Кужелевым со товарищи, перестала штормить. Шлем перестал прыгать по столу. Мир перестал быть слишком легким. Сон обрел плоть. Мир вокруг стал большим, тяжелым и надежным.

Эпоха дворцовых переворотов в России завершилась.

Глава 4 ШЕФ

Фельдъегерь… Некоторые люди просто-напросто созданы для такой работы. Непоседы, у которых есть один аллюр — галоп! Существа, суть жизни которых в езде, неважно куда, неважно зачем — но езде быстрой и невзирающей на препятствия. Поскольку в России препятствия всегда найдутся. Не столько разбойники с кистенями — хотя хватает и таких, а у иных и пушки на вооружении имеются, — сколько смотрители станций, уверяющие, что свежих лошадей нет. А еще отваливающиеся как раз посередине межстанционного перегона колеса у трехжильной казенной кибитки — средства передвижения неудобного, зато крепкого, — и рядом никакой деревеньки с кузницей! А волки? Причем нет массивных многоствольных пистолей, которые можно извлечь из кармана при дверце кареты, установить в разбитое окошко и выбивать серых по одному. Потому как это — роскошь для богатых бездельников или ну очень важных персон, вроде фельдмаршалов. И нет у фельдъегерской кибитки никаких окошек в дверках вообще, зато запряжена тройка, как генералу, и возница из тех, что душу из седока вытрясут, а доставят к любому безумному сроку. А потом на пути появляется придорожный трактир — где же ему располагаться, как не на тракте? — и возчик вдруг заместо дюжины стаканов горячего чаю изволивает выкушать штоф-другой, и приходится его устраивать в кибитке, а самому лезть на козлы. И, летя к цели сквозь распутицу-погоду, сквозь снег, дождь, сквозной ветер, мечтать о грядущем битии виноватой похмельной морды!

Зато какие чувства охватывают сердце, когда на заставе вместо докучливо-въедливой проверки, кто ты и что, — мгновенное отдание чести, и тоскливый провожающий взгляд прикованного к единому скучному месту стражника или ополченца, будь он и на три чина выше в табели! А иногда — пусть и без взятия на караул, но — размыкающиеся штыки постовых, и распахивающиеся сами собой двери дворца — которого? В Питере их много, и звон не шпор — паркета, и ноги сами несут вперед упоительным церемониальным шагом, и вот — кабинет. И из кресла навстречу поднимается нескладный брюхатенький человек, ему не положено, но — любопытно, и у него нет сил ждать еще секунду. И император всероссийский, самодержец и длиннейшая прочая-прочая сам хватает и рвет пакет с донесением, а собственные слова гремят благовестом:

— Виктория, государь! Генерал Захар Чернышев сообщает: Прага наша, дальше будет Вена!

И государь Петр Третий Федорович, шмякнув пакет о стол, хватает и обнимает посланца, будто тот и выиграл это самое сражение. И будет чин, и будет орден. А главное — будет новая дорога, новые заставы, новые разбойники и взятые за грудки станционные начальники, будет и лихорадка, и в другой раз уже и самого фельдъегеря, вместе с пакетом, метнут к стопам государя, потому как и в бреду он пакета не отдаст. И будет отставка с дополнительным чином и правом ношения мундира, будут выть тоскливою болью даже и в тепле кости, поминая былую стужу. Будут уходить с кашлем легкие, и из девиц ни одна не составит счастья. Потому как ни особой карьеры, ни пенсии не выслужил. Потому как дом в крохотном поместье во время известного мятежа Екатерины сожжен дорвавшимися до воли смердами, и самому там жить невозможно, а управляющий — вор и доход от аренды кладет в тот же карман, куда и жалованье. И остается сыренькая квартирка в Петербурге. И тоска, которую нельзя развеять даже писанием мемуаров, убивающая вернее чахотки. Потому что вся радость жизни свелась к мгновению. К единому выдоху: «Виктория!»

Вот до каких гадостей можно домечтаться. А почему? А потому как свойственно русскому человеку любоваться своими невзгодами. Причем настоящие невзгоды, понятно, особенной сладости не приносят. Неприятности, они и на Руси неприятности. А вот мерзость иллюзорная, воображаемая — самое то, чтобы повыть над собой, любимым, а потом прожить жизнь счастливо и правильно. Потому как все дурные варианты уже исчислены, взвешены и предусмотрены. И остается только с радостью принимать удивительные подарки, которыми судьба иногда засыпает вместо них.