Владимир Коваленко - Крылья империи

• Название: Крылья империи
• Автор: Владимир Коваленко
• Издательство: Альфа-книга
• Жанр: Героическая фантастика
• Год: 2009
• ISBN: 978-5-9922-0338-7

Тембенчинский Михаил Петрович. Ротмистр лейб-кирасир. Туземный князь из Сибири на службе у государя российского. Крещен в православную веру. А то, что при этом пернат, крылат, из куньих и ближайшим родственником числит барсука, так кого это волнует, если князь толков и всё от него лишь на пользу Отечеству! А перья… А что перья? Подумаешь, эка невидаль! Абиссинцы вон, те и вовсе черны как ночь…

---

Лютеранин Кейзерлинг кивнул. Для него такой подход был не слишком еретическим.

— А тут — потянуло. Спустился. Нашел местного священника. Бедный поп сначала очень меня испугался. Чуть успокоился, когда я ему крестик свой показал. Он у меня нарочно серебряный. Чтобы сразу было понятно — князь Тембенчинский не нечисть. Но святой водой украдкой все-таки побрызгал. После чего совсем успокоился и, дивясь многообразию мира, стал меня исповедовать. И вместо обычной формулы получил ту же историю, что и вы. «И ты был один, сын мой?» — спрашивает. Меня, кстати, такое обращение часто раздражает. Особенно когда так меня называет какой-нибудь вчерашний семинарист. Но этот священник был уже в летах, и прозвучало это как-то правильно. «Один», — говорю. «Тогда это не грех, а чудо Господне. Бог этих ляхов через тебя покарал. А как иначе — одному на три сотни?» — «Вопрос подготовки, — отвечаю, — умеючи и шельму бьют». — «А вот это, — говорит священник, — уже гордыня, грех. И в нем покаяться надо». И перстом в меня тычет. Ну я покаялся, он мне этот грех и отпустил. Лечу себе дальше, полонез Козловского под нос себе свищу. И понимаю — знаменитые русские самокопания есть банальный плод разума людей, обладающих совестью, но пренебрегающих исповедью…

Так из рассказа о приключениях вышла притча. А еще того не знал Баглир, что исповедовавший его священник видел его взлет. Вышел проводить гостя, а вместо копытного стука — хлопанье крыльев и громадная тень над отцветшими грушами. И пошел по Литве гулять слух, что Хлебовского, чашу гнева Господнего переполнившего, истребил посланный с небес ангел. И начали хлопы по всей Литве привязывать косы к древкам — вертикально. И поднимать на них отбившихся панов-конфедератов.

Варшава держалась еще около недели. Война тут шла не кровавая, зато горластая. Кто кого перекричит. У конфедератов получалось громче и складней. Скоро они уже вольно ходили по городу. Королевская гвардия пока следила, чтобы никто не лез в королевский дворец и к посольствам, — но и только. Наконец явился прусский посол с ненемецкой фамилией Бенуа.

— Кажется, пора отсюда съезжать, — заявил он, — в… где там ваши части?

— Дошли до Гродно.

— Значит, в Гродно. Соединим охрану посольств. Наши рейтары, ваши драгуны.

Кейзерлинг поспешил к королю — предлагая отступить и составить в Гродно свою конфедерацию, коронную. Но Чарторыйский бежать под охрану дружеских штыков не захотел. Заявил, что примет любую судьбу — но со своим народом. Даже если его изрубят в куски.

— Как бы то ни было, я останусь с нацией.

Тогда из тени русского посла вышел князь Тембенчинский.

— Жаль, — это было все, что он сказал.

Но король почему-то понял — если его изрубят в куски, это будет еще хорошо.

Этого с ним не случилось. Зато конфедеративный сейм отменил все нововведения и восстановил все вольности. А епископ Солтык провел закон, объявлявший врагом государства всякого, кто осмелится хотя бы речь произнести в защиту некатоликов. В это же время конфедерация добралась до Украины. И тут — грянуло всерьез.

Кучка реестровых казаков вместо вступления в конфедерацию против православных, то есть самих себя, поддела присланных к ним полковников на пики. Казалось, у нескольких мятежных сотен нет никакой надежды, разве бежать за рубеж. Но внезапно на помощь собратьям ринулась вся Запорожская Сечь. Следом — тучи беглых казаков, укрывавшихся на левом, русском берегу Днепра. И все чаще повторялось имя молодого вожака, объявившего себя гетманом, — Василия Мировича.

Умань. Взятый в кольцо город. Пьяные песни под давно не чиненными стенами. Комендантом там был француз Ленарт, который полагал, что вокал и дисциплина — вещи несовместные. Вывел отряд на вылазку — резать пьяных. Увы, трезвых казаков оказалось больше. Пока вытащившие счастливый жребий везунчики изображали полную неспособность, остальные казаки, осатанев от неудачи — и рот прополоскать горилкой не довелось, — ждали наиболее боеспособную часть гарнизона. Дали немного углубиться в лагерь — и ударили в спину, отрезав от замка. Голову командовавшего вылазкой Ленарта положили перед воротами. С запиской от самозваного гетмана. В которой он обещал в случае капитуляции города удержать своих людей от совершения разнообразных зверств. Так и написал. И обещал утром безудержный штурм. Шляхтичи-конфедераты и хохлы-католики из горожан, всю ночь провоображав эти самые зверства — а фантазия у них была богатая, — к утру сдались на капитуляцию. Город был занят казаками. Потом последовал еврейский погром — а как же без? Настоящий, украинский, с резней. Последовал и общий грабеж. Горожан согнали в костел, а все прочие строения разворовали.

Потом казаки подошли к костелу и начали вытаскивать католиков. Стали забавляться — бить. Но вмешался гетман. Высверкнул саблей — и головы допустивших разбой сотников Гонты и Железняка упали на булыжники мощеной площади.

— Не за ляхов казню, а за ослушание приказа, — сообщил тот своим. — Без порядка вольной Украине не быть.

И велел католиков, от греха, из города выгнать вон.

Уманские беглецы потом описывали гетмана огромным человеком на небывалых размеров белом коне, одетым в русскую кирасирскую форму, поигрывающим усыпанной драгоценными каменьями булавой. И называли имя — Василий Мирович.

За Уманью казаки шли уже не одним огромным табором — рассыпались небольшими отрядами. Однако выбить их получалось не слишком легко. Рядом непременно оказывался другой отряд, побольше — и успевал подать помощь товарищам до их полного поражения. А если и тут не выходило победы, являлся полк. А то и собственная гетманская бригада — полторы тысячи сабель и коротких кавалерийских карабинов. Клейма на карабинах стояли саксонские!

Измерять силу войск и расстояние часами Мирович придумал не сам — слышал еще от князя Тембенчинского на датской войне. И вот теперь — воплощал. И каждого вновь назначенного есаула или полковника непременно одаривал тяжелой луковицей сносной французской фирмы — швейцарские часы были слишком дороги, поощрять же промышленность возможного противника — Англии — он не хотел. Многие часы теряли, другие, важно нося на брюхе — не пользовались. Такие зарывались дальше, чем нужно, и погибали. А другие уже не пренебрегали расчетом времени. Казаки воевали по-прежнему, по-свойски, но в их авантюрной манере вдруг стало сквозить что-то аналитически немецкое. Видел бы Фридрих Второй — изумился бы и одобрил.

Ровно казаки заняли без хлопот. Под гетманское слово. И резни не было. Мирович же говорил на площади и обещал всем русинам волю и казацкие права именем русских царей. Даже и католикам!

Тернополь не сдался. И отбил три безудержных приступа. И дождался помощи.

Изморосным летним утром украинское войско встало против конфедеративного. Блестящий под украдкой выглянувшим солнцем дождь, осечки отсыревших кремней. Эту битву должно было решить благородное белое оружие — сабля.

Конфедератов собралось довольно много — тысяч до восьмидесяти. Но большинство из них годились лишь для петушиной войны — жрать и драть глотку. Едва ли не самыми боеспособными были отряды своих, польских, хлопов — им сказали, что война идет за веру и отчизну, а по такому случаю на битву пойдет любой поляк. Слова эти, поначалу бывшие насмешкой, понемногу сбывались — ведь за спиной казаков уже лежала, без малого клочка, вся Украина, и малопольские земли они могли рассматривать безо всяких оптических труб.

Мирович, отчаявшись придумать что-то путное — а еще у Тембенчинского в адъютантах ходил, — препоручил ведение боя казацкой старшине, решив — что было хорошо для Хмельницкого, сгодится и для него. Забыл — хоть и ляхи не те, что при Вишневецком, но и казаки переменились. И не то чтобы люди стали хуже. — Просто теперь в Сечи куренями жили разве самые желторотые, остальные расселились вокруг хуторами. А известно: запорожец с женкой и ребятишками — запорожец наполовину. За родину они снялись с насиженной жирной земли, с наслаждением грабили богатые местечки — но теперь, глядя на вполчетвера большее польское войско, каждый из них мечтал не о славе, а о жизни. И потому не стоил в сече пятерых крылатых гусар, как прадед.

Так что и у него едва ли не самой крепкой силой оказались недавние гречкосеи, незаможные халупники, вооруженные лишь пиками из кос. Поляки таких на своей стороне звучно называли, на французский манер, «косинерами».

Сначала — стали напротив, стреляли бестолково. Осечки, дым. Наконец самые нетерпеливые с обеих сторон свистнули саблями из ножен — и пошло. За ними рванули, боясь прослыть трусами или, что хуже, плохими товарищами, остальные. Напрасно гетман махал палашом и матерился — его собственная бригада, назначенная в резерв, с места пошла в галоп. Только тяжело плескалось в дождевых каплях старое казацкое знамя — красный крест на белом полотнище.