Дава Собел - ДОЧЬ ГАЛИЛЕЯ

• Название: ДОЧЬ ГАЛИЛЕЯ
• Автор: Дава Собел
• Жанр: Книги

---

В конце июля или в августе один из посланников сумел контрабандой провезти экземпляр «Диалогов» через Альпы, после чего обратился к тайным почитателям Галилея в Страсбурге, где австрийский историк Матиас Бернеггар взялся за подготовку латинского перевода, который был готов к распространению по всей Европе к 1635 г. В 1661 г. в Англии также появилось издание «Диалогов» в переводе Томаса Солсбери. Запрет на внесенную в Индекс книгу продержался очень долго, но невозможно было контролировать его исполнение за пределами Италии.

В 1744 г. издатели из Падуи получили официальное разрешение включить «Диалоги» в посмертное собрание трудов Галилея при условии внесения в текст определенного рода замечаний и комментариев, которые должны были опровергать содержание книги. Но даже эта уступка не привела тогда к снятию ограничений на «Диалоги», которые все еще оставались формально запрещенными. 16 апреля 1757 г., когда Конгрегация Индекса отменила общие возражения против книг, содержащих изложение учения Коперника, «Диалоги» Галилея все равно оставались запрещенными, что особо указывалось в обновленном списке. На самом деле «Диалоги» были запрещены еще в течение 65 лет, вплоть до 1822 г., когда Конгрегация Святой Инквизиции допустила издание книг по современной астрономии, излагающих доказательства движения Земли. Однако поскольку одновременно с этим не был составлен новый Индекс, отражающий эти перемены, то и в издании 1835 г., через двести лет после описанных событий, в списке запрещенной литературы по-прежнему значились «Диалоги» Галилео Галилея.

Галилей проводит опыты с наклонной плоскостью. Архивы Алинари, фотоархив «Арт-ресурс»

Часть 5 В Сиене XXVI «Я не знала, как отказать ему в ключах»

Представляя суд над Галилеем в упрощенном контексте классического примера противостояния науки и религии, критики католицизма заявляют, что Церковь выступила в оппозиции к научной теории, опираясь на библейские авторитеты. Однако с формальной точки зрения эдикт против учения Коперника, изданный в 1616 г., был подготовлен Конгрегацией Индекса, а не Церковью в целом. Точно так же суд над Галилеем остается на совести Святой Инквизиции, а никак не всей Церкви. И даже при условии, что папа Павел V одобрил эдикт 1616 г., а папа Урбан VIII инициировал осуждение Галилея, ни один из этих понтификов не воспользовался в этих случаях догматом о папской непогрешимости - свободе от ошибок, которая в качестве особой привилегии принадлежит папе, когда он говорит как пастырь Церкви и провозглашает истины веры и морали. Более того, постулат о непогрешимости папы во времена Галилея вообще не был еще официально сформулирован, это произошло на два века позже, на Первом Ватиканском соборе 1869-1870 гг.

Асканио Пикколомини, архиепископ Сиены.

Национальная библиотека,Флоренция

И хотя сам Урбан считал себя настолько могущественным, что полагал, будто бы приговор одного живого папы - в частности, самого Урбана - перевешивает сотню эдиктов прежних, уже покойных пап, он все-таки не заявлял о своей непогрешимости в деле Галилея.

Французский философ Рене Декарт, который, находясь тогда в Голландии, следил за процессом по делу Галилея, понимал эти различия. Так, Декарт мог с надеждой заметить, обращаясь к коллеге: «Поскольку я не вижу, чтобы это осуждение было утверждено Собором или Папой, но проистекает исключительно из решения комиссии кардиналов, вполне может случиться, что теория Коперника, как и эдикт об антиподах[72], будет однажды так же точно отменен». Тем не менее Декарт, получивший воспитание у иезуитов и на протяжении всей жизни остававшийся набожным католиком, воздержался от публикации собственной книги «Le Mond» («Мир»), в которой поддерживал взгляды Коперника на Вселенную.

Однако многочисленные церковные деятели - включая и весьма высокопоставленных клириков, таких как Асканио Пикколомини, архиепископ Сиены, - с первых мгновений знакомства с «Диалогами» Галилея приняли эту книгу и продолжали считать ее автора своим другом. Когда проблемы вокруг «Диалогов» еще только начались, архиепископ Пикколомини писал Галилею: «Мне кажется исключительно странным, что столь свежая и точная работа способна вызывать яростное неодобрение со стороны некоторых людей, которые могут найти ошибки лишь в собственных рассуждениях об этой книге, поскольку работа сия должна успокоить даже самый скромный разум. С другой стороны, я бы сказал, что Вы заслуживаете и этого, и еще худшего, потому что шаг за шагом разоружаете тех, кто контролирует науку, а им ничего больше не остается, как прибегать снова к священным основаниям»[73].

Архиепископ Пикколомини, последний представитель династии выдающихся ученых, семьи, давшей миру двух пап, сам изучал математику и в течение многих лет был восторженным поклонником Галилея. Теперь, после вынесения приговора, Пикколомини должен был держать в заключении Галилея, который покинул Тосканское посольство 6 июля и три дня спустя, 9 июля, прибыл во дворец архиепископа, непосредственно соседствующий с величественным Сиенским собором, Увенчанным знаменитым куполом.

Если Галилей выглядел «более мертвым, чем живым» (как охарактеризовал его посол Никколини) после возвращения с апрельского допроса в палатах Святой Инквизиции, то каким же должен был он появиться в Сиене в июле, после многочисленных недугов и потрясений? Несправедливость приговора так мучила его, что ученый несколько ночей не мог спать: в доме слышали, как он плакал, бормотал что-то и бродил по комнате. Архиепископ опасался за безопасность Галилея до такой степени, что в определенный момент даже приказал связать тому руки, чтобы он ночью случайно не нанес себе увечья. Пикколомини твердо намеревался восстановить сломленный дух ученого и вернуть его мысли к научным предметам. Тот факт, что Галилей сумел возродиться из пепла осуждения на суде Инквизиции и довести до конца еще одну книгу, в значительной мере является заслугой настойчивого и доброго Пикколомини. Французский поэт Сен-Аман, посетивший Сиену в 1633 г., сообщал, что встретил архиепископа и Галилея вместе в окружении роскошных ковров и мебели, заполнявших гостевые покои дворца: они наслаждались увлекательной дискуссией о механической теории, а перед ними лежали исписанные страницы.

Достославнейший и возлюбленный господин отец! Нет необходимости убеждать Вас в том, что письмо, которое Вы прислали мне из Сиены (где, по Вашим словам, пребываете в полном здравии) принесло мне величайшее удовольствие, равно и сестре Арканжеле, поскольку Вы прекрасно знаете, как угадать то, что я еще даже и не начала выражать. Но мне очень хотелось бы описать Вам настоящее праздничное представление и веселье, которые матери и сестры устроили тут, узнав о Вашем благополучном возвращении, потому что это действительно было нечто необычайное: мать-настоятельница и многие другие, услышав новости, бежали ко мне с распростертыми объятиями, плакали от нежности и счастья. Я испытываю воистину рабскую привязанность по отношению к ним всем, прекрасно понимая по сему выражению чувств, как сильно они любят Вас, господин отец, и нас с сестрой Арканжелой.

Услышав далее, что Вы остановились в доме доброго и учтивого монсеньора архиепископа, я испытала еще большие удовольствие и радость, несмотря на возможное горестное воздействие сего на наши собственные интересы, потому что это ясно показывает: необычайно увлекательные беседы с ним могут удержать Вас там гораздо дольше, чем нам бы того хотелось. Однако, поскольку здесь все еще сохраняется опасность заражения, я предпочитаю, чтобы Вы оставались там и ждали (как Вы и намерены поступить) подтверждения большей безопасности от Ваших ближайших друзей, которые если не с великой любовью, то, по крайней мере, с большей Уверенностью, чем мы, будут способны сообщить Вам эту информацию.

А я полагаю, что будет разумно тем временем получить доход с вина, что хранится у Вас в подвале, по меньшей мере продав одну бочку; потому что хотя пока оно еще хорошо хранится но я боюсь, что длительная жара может вызвать нежелательные процессы: та бочка, что Вы, господин отец, запечатали перед отъездом и из которой пили домоправительница и слуга, уже начала портиться. Нужно, чтобы Вы дали указания, в соответствии с Вашими желаниями, потому что у меня так мало знаний об этом роде деятельности; но я прихожу к выводу, что раз Вы производите достаточно вина на целый год, а в течение шести месяцев отсутствуете, то должно остаться еще довольно много, даже если бы Вы и вернулись через несколько дней.

Однако, оставляя этот вопрос, обращаюсь к тому, что заботит меня гораздо больше: мне крайне необходимо знать, каким же образом завершились Ваши дела одновременно к удовлетворению Вашему и Ваших противников, о чем Вы сообщили мне в предпоследнем письме, написанном непосредственно перед отъездом из Рима. Опишите же мне подробности того, как все обустроилось, но только после того, как отдохнете, потому что я могу еще немного подождать, пока Вы проясните мне это явное противоречие.