Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

• Название: Ревет и стонет Днепр широкий
• Автор: Юрий Смолич
• Издательство: Советский писатель
• Жанр: Исторические приключения
• Год: 1966

Роман Юрия Смолича «Ревет и стонет Днепр широкий» посвящен главным событиям второй половины 1917 года - первого года революции. Автор широко показывает сложное переплетение социальных отношений того времени и на этом фоне раскрывает судьбы героев.

Продолжение книги «Мир хижинам, война дворцам».

---

Ложусь в траву, теряя пять гребенок…

Поет душа под осени берсёз,

Надежно ждет и сладко–больно верит,

Что он придет, галантный мой Эксцесс,

Меня возьмет и девственно озверит…

Золотая молодежь завопила в экстазе: бог Северянин и богиня Зизи! Министерский сынок, последний отпрыск всемогущего рода Терещенок — за глаза его так и прозывали: тере–щенок, — положил руку Зизи на колено.

— Можно выше, — разрешила Зизи.

— Слушай! — почти прохрипел Драгомирецкий Петрову. — Только начнется музыка, я ее приглашу… — Ноздри его трепетали.

— Брось, Александр! — увещевал Петров. — Это же сам Терещенко! Это же его дама…

— Щенок! Тере–щенок! Я ему сейчас морду набью!

С другой стороны от Петрова и Драгомирецкого вокруг столика тесным кругом сбились картежники: прапорщики, поручики, земгусары. Все были серьезны и сосредоточенны. Слышалось только:

— Стучу!.. Марка!.. Мажу!.. Лампопо!.. Ва–банк!.. Игра сделана, ставок больше нет…

Немного поодаль, почти у самой эстрады, чтобы удобнее было разглядывать танцовщиц на эстраде, за столиком в одиночестве сидел сотник Нольде. Барон наслаждался. Только что он принял горячую ванну, перед ним стояла бутылка шампанского, в кармане шелестела тысяча — месячное жалованье начальника контрразведки при генеральном секретариате по военным делам, а вокруг — голые плечи, стройные ножки, томные взгляды женщин. Что еще нужно человеку? На стол с картежниками барон Нольде старался не глядеть: еще потянет, просадишь свою тысячу — отправляйся тогда в свой паршивый номер в «Континентале» один–оди–нешенек, ложись в оскорбительно холодную постель. Барон сидел, потягивал шампанское через соломинку и присматривался: которую же наиболее пикантную пригласить? Черт побери, все были обольстительны! Вон та, например, с маленькой девичьей грудью под тонкой шелковой туникой — боже мой, как она стреляет черными глазками!.. Или, скажем, официантка, которая подавала ему шампанское, — во фраке и коротких панталончиках с прошивками. Черт побери, видели бы вы, как она раскачивает бедрами, когда отходит… бррр! Даже мороз проходит по коже!.. А эта Терещенкова рыжая лярва? Миф, блеф, фантасмагория! Любопытно, сколько же она берет за ночь?.. Везет же, черт возьми, таким сосункам! Ух, недорезанные буржуи–капиталисты! Подождите, подождите, вон в Петрограде уже началась заваруха! Дадут вам перцу, национализируют ваши капиталы: не останется ни на хлеб, ни на б… Барон Нольде волком поглядывал на веселую компанию молодых декадентов. Он чувствовал, что в груди у него уже шевелится… классовая ненависть. Нет, серьезно! Может, подождать, когда этот маравихер–миллионер пойдет домой, подстеречь на углу Терещенковской улицы в темном углу, поднести пистолет к самой харе и — «кошелек или жизнь!» Нольде даже пощупал свой браунинг в заднем кармане. А? Вот когда всего было бы вдоволь — и пети–мети, и ва–банк, и рыжая лярва… Фантасмагория!..

С эстрады, вторым номером, уже пел баритон:

…весь мир содрогнется,

Ужаснется и сам сатана…

Н–да! Мир, пожалуй, уже содрогнулся — вот–вот треснет по швам! Ведь не далее как под вечер генеральный секретариат принял сообщение из Петрограда: большевики сосредотачиваются в Смольном, гвардейские полки один за другим переходят на сторону большевиков. Гвардейцы! Боже мой! Кто бы мог подумать! Бывший оплот империи!.. Ну да хрен с ним, с Петроградом, до Петрограда далеко, а вот как будет здесь? С кем договорится болван Петлюра и глупая борода Грушевский — со штабом или с большевистским Совдепом? Одной Центральной раде ведь никак не управиться. Это ясно каждому, даже ребенку, даже барону Нольде! Что теперь цеплять на фуражку вместо трезубца — снова офицерскую кокарду или красный бант? Черная магия!

Настроение у барона Нольде начало портиться. Чтобы не допустить себя до полного душевного смятения, Нольде подмигнул официантке во фраке и панталончиках. Она ответила соблазнительным движением.

Вокальный номер, даром что была это самая модная песня сезона, не имел особенного успеха, и дирекция, озабоченная моральным состоянием посетителей и памятуя о гауптвахте, поспешила выпустить «ню на барабане», и оркестр ударил «Марсель».

— «Шумит ночной Марсель…» — слова песни подхватили за всеми столиками, кроме картежного; это была любимая мелодия тылового офицерства.

«Ню» — совершенно голая, с одним лишь креповым треугольничком на животе, что придавало ей еще большую пикантность, — выпорхнула из–за кулис, вспорхнула на барабан и послала в зал десяток безе. И сразу же десятки пар поднялись и поплыли между столиками в нежном и мечтательном танго.

Александр Драгомирецкий — он для храбрости хватил еще рюмку коньяку — сорвался с места и щелкнул шпорами перед Зизи.

Tepе–щенок посмотрел на него надменно, с корректной неприязнью. Какая наглость — приглашать его даму! Но был он пятнадцатилетним джентльменом и законы высшего света признавал священными: шустрый поручик успел раньше, чем раскачался он сам! Терещенок кивнул головой.

Зизи встала и положила руку на плечо Драгомирцкого. От ее оголенных плечей пахнуло ароматом тела и духов. У Александра закружилась голова, — скорее начать танец, чтобы не упасть!

— Пойдем? — прохрипел Драгомирецкий, опаляя своим дыханием декольте.

Зизи посмотрела на него сверху вниз:

— Тер каждый раз дает мне триста…

— Пятьсот! — прохрипел Александр.

Это было все, что он имел, но не важно: до конца месяца как–нибудь прокормится подле отца с Маринкой. А за коньяк заплатит Петров — все равно ему некуда девать деньги: пьет мало, не курит, не нюхает, а девушек стесняется…

У Зизи тоже затрепетали ноздри:

— Тогда идите в мужской туалет и выходите на ту сторону, в коридор. Я тоже пройду в дамскую… По коридору налево, комната номер четыре. Но — только пять минут! Смотрите!

Она мило улыбнулась, проплывая мимо столика своего пятнадцатилетнего босса, поблагодарила кавалера и направилась в дамский туалет.

Драгомирецкий отвесил Тере–щенку чопорный поклон и двинулся к мужской уборной. Он спешил — ведь только пять минут, сто рублей за минуту! — но по дороге еще пришлось галантно раскланиваться с дамой в военном френче, сидевшей в одиночестве за столом у буфета.

У буфета в одиночестве сидела София Галечко. В «Аполло» она была постоянным гостем, и ее хорошо знали все: покончив с делами в Центральной раде, она непременно заглядывала сюда — выпить кофе с ликером и взглянуть на девчонок. И всегда сидела за столиком только одна: круг посетителей шантана ее глубоко презирал за, то, что она нагло позволяла себе изъясняться на мужицком диалекте; к тому же господа офицеры, несмотря на то что «штучка» была, в самом деле, неземной красоты, воспринимали как тягчайшее личное оскорбление мундир вражеской, австрийской, армии на ее плечах; да и сама панна София пренебрегала мужским полом, будучи убежденной приверженицей традиций амазонок с острова Лесбос.

Прелести рыжей Зизи волновали панну Софию, и она взглядом, исполненным черной ревности, поглядывала на молодого Терещенко и поручика Драгомирецкого. Чернобровую панну Софию рыжие девушки особенно беспокоили.

Перед хорунжессой Галчко рядом с чашечкой черного кофе и рюмкой ликера лежал узкий томик стихов поэта Олеся «С печалью радость обнялась», раскрытый на стихотворении «В полночь астры в саду расцвели». Галечко высокомерно кивнула поручику на его почтительный, но не без иронии поклон — ведь был это тот самый русский офицер, который приходил когда–то арестовывать ее патрон а — святого пастыря душ отца Андрея графа Шептицкого! — отвела ревнивый взгляд от ненавистной физиономии Терещенко и опустила глаза нa страницы томика стихов. Перед взором ее все плыла и плыла розовая спинка рыжей Зизи. Галечко читала:

…і вгледіли айстри, що вкола — тюрма…

і вгледіли айстри, що жити дарма, —

Схилились і вмерли… і тут, як на смiх,

Засияло сонце над трупами їх!

Панна София грустно задумалась: а я? Астра ли я? То правда — вокруг тюрьма. То правда — жизнь ерунда. Консеквентно…

Радость с печалью, и правда, тесно — словно два тела — сплетались в душе панны Софии. Разве не радость? Сбываются мечты — в Центральной раде уже подготовлен проект текста нового «универсала»: если Временное правительство и на этот раз не пойдет на уступки, Центральная рада объявит Украину самостийной, от России отделенной державой. И святой отец через тайных посланцев передавал: «синие» и «серые» уже готовы двинуться с боем впереди наступающих австрийцев и немцев на Украину. Солнце таки засияет, прошу вас, мои панове, — то правда! Но… не придется ли сложить голову, пока оно там засияет? Ведь вон какой тарарам, прошу вас, подняли эти дьявольские большевики в Петрограде! Не дойдет ли дело до боевых действий и тут, на Украине? Кому ж тогда и гибнуть в первую очередь, как не первым героям — борцам за самостийную Украину? А панна София, само собой разумеется, в числе первых!