Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

• Название: Ревет и стонет Днепр широкий
• Автор: Юрий Смолич
• Издательство: Советский писатель
• Жанр: Исторические приключения
• Год: 1966

Роман Юрия Смолича «Ревет и стонет Днепр широкий» посвящен главным событиям второй половины 1917 года - первого года революции. Автор широко показывает сложное переплетение социальных отношений того времени и на этом фоне раскрывает судьбы героев.

Продолжение книги «Мир хижинам, война дворцам».

---

Но дело было вовсе и не в женской любви — бог уж с нею. Просто заела тоска. И неизвестно почему. Этакая мировая скорбь. Нy разве это жизнь? С гимназической парты на фронт. Два года на позициях — за веру, царя и отечество. Вши, кровь, смерть — пулеметы, «чемоданы», немецкие «берты»… Ранение, контузии, еще раз ранение. За веру, царя и отечество. А потом ни отечества, ни веры, ни царя. Революция! А что такое революция? Кадеты, эсеры, большевики. И как же это так: враг — немцы — наступают, уже столько миллионов полегло, а тут — «долой войну!»? А как же отечество? И за что была смерть, кровь, раны, контузия, вши? И незаконченная гимназия? Неужели вот за эту шушеру и шваль, что лакают коньяк и каждой девке заглядывают под юбку? За них? Эта мысль, пожалуй, была самой оскорбительной. И полбутылки коньяку заплакали в двадцатилетней униженной и оскорбленной душе Петрова…

Впрочем, он быстро затих и уснул на куче ботиков и калош.

И это было весьма кстати, так как дверь с улицы открылась вновь, и пожаловал, как и угрожал, в порядке личного надзора, штабс–капитан Боголепов–Южин.

Шинель всемогущего в Киеве штабс–капитана подхватили сразу два швейцара, и штабс–капитан, не отвечая на подобострастные поклоны и расшаркивания директора, проследовал прямо в зал.

На пороге он приостановился и осмотрелся вокруг.

Это было именно в ту минуту, когда конферансье с эстрады проводил голосование — дань революционному демократизму: комy же присудить установленные на сегодня призы? И голосовалось, под общие одобрительные аплодисменты, остроумнейшее предложение сотника барона Нольде: приз за лучшее декольте разделить между двумя женщинами, придумавшими наиболее пикантную маскировку: они явились… вовсе без декольте — панне хорунжессе Галечко и… гм… неизвестной черной маске в костюме матроса.

Предложение было встречено хохотом и громом рукоплесканий: сотник, пускай и Центральной рады, оказался незаурядным остряком, — и все руки поднялись вверх: присудить двоим! И хорунжессе — тоже, черт с ней, что изъясняется на хохлацком диалекте и нагло разгуливает в австрийском мундире. Потому как и в самом деле это пикантно: декольте–то вовсе нет, все женские прелести скрыты, а скрытые прелести, сами понимаете, наиболее… гм… соблазнительны.

Боголепов–Южин задержался на пороге только одну минуту. И вдруг повернулся на каблуках и чуть ли не бегом ринулся назад к выходу. Два швейцара еле успели накинуть ему на плечи шинель.

Штабс–капитан узнал под черной маской косы обольщенной им шулявской красотки. К чертям собачьим! Не хватало еще, чтобы она устроила скандал! И без нее хлопот не оберешься. Вон с телеграфа только что принесли ленту: в Петрограде части, поддерживающие большевиков, начали штурмовать Зимниий. Керенский бежал. По слухам, в петроградские пригороды за войсками. А Киевский железнодорожный узел отказался пропускать эшелоны на Петроград…

5

Штабс–капитан выбежал на улицу. Меринговская утопала в темноте. Ярко пылали только лампионы возле «Аполло» — и от этого тьма была еще черней. Далее, слева и справа, подслеповато мигали уличные фонари. Окна невысоких каменных строений светились лишь кое–где: час был поздний, ночь, а киевляне теперь — укладывались или не укладывались спать — все равно гасили свет рано: уж больно неспокойные были времена.

Боголепов–Южин, сердито подхватив полы шинели, двинулся по улочке Новой к Софиевскому скверику перед театром Соловцова. Далее будет тропинка наверх, вдоль причудливого дома инженера Городецкого с его страшилищами морского дна, возведенного в память утонувшей в море дочери, а там Банковая улица и штаб: Боголепов–Южин дома.

Но хотя штабс–капитан задержался на пороге всего на одно мгновение, Поля Каракута тоже увидела его.

И она сорвалась с места.

— Куда же вы, прошу вас! — вскочила и София Галчко.

Но будущая Жанна д’Арк киевских анархистов не слышала ее. Она метнулась по широкому проходу к двери. Впервые после разрыва она встретила эту ненавистную образину. Каракута распахнула дверь и выбежала на улицу. Восемь телохранителей стремглав бросились за своей атаманшей. Откупоренные бутылки с шампанским и коньяком, нетронутые бокалы так и остались на столе.

Поля выбежала на Меринговскую. Где он? Неужели улизнул? Боже мой! Это будет ужасно! Столько месяцев она страстно мечтала об этой минуте: она подходит к красавчику аристократу и при всем народе хлещет его по мордасам…

Ах, вон он, кажется, где: темная фигура мелькнула в конце переулка, при выходе в сквер. Поля побежала. Восемь пар ног топали позади, догоняя ее: телохранителям приказано ни на миг не оставлять атаманшу без присмотра, без охраны.

Они поравнялись с Каракутой уже около театра Соловцова и одновременно, все вместе, догнали и офицера в шинели внакидку.

Перед театром мигал подслеповатый фонарь. Он бросал круг мерцающего света не далее как на десять шагов. И голые ветви каштанов пауками шевелились в этом кругу. Вдруг Боголепов–Южин увидел, как из темноты, окружая его со всех сторон, появилось шесть, семь, восемь, нет — девять фигур.

Рука Боголепова–Южина метнулась к кобуре. Но против него было уже восемь пистолетов. Еще миг — и руки ему заломили за спину.

— Что вам нужно?

— Что с ним делать? — полюбопытствовал один из нападающих, не отвечая, ясное дело, на вопрос. — И на черта он тебе сдался?

Поля стояла перед своим бывшим кумиром. Боголепов–Южин смотрел на нее и бледнел. Ноги его подкашивались. Язык присох к гортани — он не мог даже крикнуть и позвать на помощь. Да и напрасно кричал бы, все равно ближе штаба патрулей нет. Патрули, разумеется, услышат крик — расстояние всего каких–нибудь сто шагов. Но разве они отважатся прийти на крики о помощи?

А Поля стояла перед своим бывшим кумиром. Да, это он. Тот самый, который говорил с ней таким милым, воркующим голоском. Который щекотал ей шею и лицо тонкими пахучими усиками. Который шептал ей слова любви… Впервые в жизни услышала она тогда слова о том, что лучше ее нет на свете, что она неземной красоты, а его чувства к ней вечны. Этот голос произносил клятвы и обещания. Пел ей о том, как они станут мужем и женой и будут жить вместе. Тот, которому она отдала свой первый поцелуй. А он… сорвал цветок и… был таков.

Ударить? Набить морду? Вот так, один на один? В темном скверике ночью? И это — когда она мечтала опозорить его на всю жизнь… Плюнуть в харю и отпустить? Пускай исчезает… стервец, дерьмо собачье?..

Поля отвернулась от мерзкой, бледной — так и светившейся в тусклом мигании фонаря — рожи.

— Стяните с него, хлопцы, галифе и завяжите штанами морду, чтоб не хрюкал…

Штабс–капитан всхлипнул. Это был не крик, а детский писк.

Он уже лежал на земле, и его собственными бриджами ему заматывали физиономию.

— Двадцать пять! — услышал он еще голос своей бывшей возлюбленной.

Сквозь добротную диагональ штанов манчестерского сукна, которым снабжала русское интендантство союзница Англия, голос Каракуты доносился мягко, приглушенно. Вот так же приглушенно, чуть слышно, волнующе шептала она когда–то, пряча лицо свое в плечо штабс–капитана: «Люблю!..»

Штрипка галифе попала прямо в рот, и когда первый удар, такой хлесткий и болезненный, полоснул голое тело сзади, Боголепов–Южин ухватился за эту штрипку зубами.

Поля стояла и смотрела. Она даже не отвернулась, когда ее первую любовь непристойно заголили. Не отвернулась и тогда, когда посыпались звонкие шлепки — ремнями по телу. Закусив губу, она считала.

Эх, если бы вот так всыпать и тому, треклятому Сёмке…

— Хватит! — скрупулезно отсчитав двадцать пять, подала команду Поля. — Поставьте на ноги. Штаны заберите. Пускай так и идет без штанов.

Экзекуторы хихикнули.

— Да проводите его до Банковой. Чтоб по дороге на темной тропинке не напоролся бы на какую–нибудь шпану… Чтобы не обидел кто–нибудь ненароком…

Экзекуторы давились от смеха: ну и бедовая у них атаманша!

Штабс–капитан шатаясь поплелся по тропинке вверх, на Банковую. Мимо театра Соловцова, мимо причудливого дома Городецкого с морскими чудовищами. Они проплывали мимо него будто на морском дне. Впрочем, он и в самом деле чувствовал себя на дне. Зад его горел. По пятам шли анархисгы с пистолетами.

Ветерок обвевал горячую, иссеченную спину. Голые верхушки каштанов шершаво шелестели и поскрипывали.

— Ну хорошо же, хорошо же!.. — в бессильном бешенстве скрежетал зубами штабс–капитан.

ОКТЯБРЬ, 2

«СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРШИЛАСЬ!..»

1

Выстрел с «Авроры» прогремел — и штурм Зимнего дворца начался.

Три столетия здесь была цитадель российского самодержавия; три месяца назад здесь же расположился штаб всероссийской реакции; минуло три дня, как тоже здесь — под прикрытием юнкеров и «ударников» — забаррикадировалось контрреволюционное Временное правительство.