Михаил Шевердин - Перешагни бездну

• Название: Перешагни бездну
• Автор: Михаил Шевердин
• Издательство: Издательство литературы и искусства имени Гафура Гуляма
• Жанр: Исторические приключения
• Год: 1974

Роман М.Шевердина "Перешагни бездну" разоблачает происки империалистических кругов Европы и Азии, белоэмигрантов, среди которых был эмир бухарский Сеид Алимхан, и иностранных разведок с участием английского разведчика Лоуренса Аравийского по подготовке интервенции против республик Средней Азии в конце 20-х - начале 30-х годов прошлого века.…

---

— В вашем лице нет ничего тибетского,— сказал Пир Карам-шах тусклым тоном.

— Не  удивительно.  Моя  мать — француженка  из  семьи  ком­мивояжера   швейцарского   торгового  дома   в  Санкт-Петербурге... Там жил мой отец, он, как и Бадмаев, тоже был тибетским вра­чом. О, тогда тибетская медицина была очень модна... И все же кровь говорит во мне. Стоит ли удивляться, что зов родины ока­зался непреодолим, и, оставив цивилизацию, я, тибетец, веду на твоих суровых плоскогорьях полную тягот и страданий жизнь. А те из нас, которым давелось посвятить себя философии и медици­не, обеспечены так, что не знаем в своих монастырях, на что упот­ребить состояние. Нас, ученых, окружают в кельях роскошью, чтобы мы ни о чем не думали, кроме науки. Мы проводим дни в созерцательном покое, предаваясь чтению книг и размышлениям о прочитанном. Вот почему на тибетских ученых лежит отпечаток «нигдзюцо» — искусства быть невидимыми. Нас потому не заме­чают, а когда замечают, удивляются нашему отрешенному виду и начинают подозревать в нас тысячи демонов.

Он говорил тихо, монотонным голосом.

Пир Карам-шах не выдержал и, соскочив с возвышения, уперся руками в широкий кожаный пояс с маузером и сикхским мечом в старинных, богато украшенных ножнах. Как вождь вождей ни сдер­живался, но щека его подергивалась в тике.

— Видите,— все так же спокойно продолжал доктор Бадма,— вы созданы из страстей и недоверия. Это чуждо тибетскому духу. У  нас считают, что подозрительность порождается  прежде всего слабостью.

—  Что вас привело сюда, вас и почтенного   господина Сахиба Джеляла?

— Разные пути и цели. Дорога из Кабула в Северную Индию ведет через Пешавер, не правда ли, уважаемый Сахиб Джелял? Да и вы сами можете это лучше разъяснить господину Пир Карам-шаху.

— Разрешите? — спросил  важно Сахиб Джелял. Он сидел  на шелковой подстилке величественный, спокойный, неподвижностью и   молчаливостью  соперничающий  со  статуей,  и,  заговорив,  по-прежнему не шевельнулся: — Позвольте вам напомнить, что Алимхан, будучи эмиром, распространил свое жестокое правление на  Бадахшан, то есть на провинции Каратегин, Рошан, Дарваз, Памир. Населенные   последователями   истинного   правоверия — исмаилитами, помянутые мною вилайеты не смирились с тиранией бухар­ского эмира. Ночь неверия обратила Бухару в страну тьмы.

— Вы  исмаилит? — стремительно остановился  перед Сахибом Джелялом   Пир   Карам-шах.— Но   вас   знают   как   правоверного мусульманина.

— Наше учение со времен падения Аламута повелевает исмаилитам исповедовать свои взгляды скрыто.

— Двойники в религии, — пробормотал Пир Карам-шах.

— Нет, вы меня не поняли. Мы остаемся приверженными сво­ей веры.

Пир Карам-шах круто повернулся к возвышению и пристально згрел на Сахиба Джеляла.

— Все понятно — исмаилиты не желают видеть шахом своего традиционного притеснителя — бухарского эмира. А Ибрагимбек? Отлично! Мы сделаем королем Бадахшана Ибрагимбека! Он ничем не хуже других.

В чем, в чем, а в быстроте решений Пир Карам-шах мог опе­редить кого угодно. «Делатель королей» прозвали его на араб­ском Востоке в годы империалистической войны. Он и сейчас хо­тел делать королей.

— Не всякий, а тем более такой, как грубый облом, конокрад Ибрагимбек, удостоится    истинного откровения.    Скорее муравей обратится в дракона, а ручей в море.

— Значит,   Ибрагимбек   не   исмаилит.   Он   тоже   не   годится. Кто же?

Но Сахиб Джелял не счел нужным прямо ответить на столь прямо поставленный вопрос.

Он сказал:

— Мы с  моим  другом доктором  Бадмой обращаемся  к  вам, сэр, с просьбой о содействии.

— В чем она выразится?

— Не может ли англо-индийская администрация дать нам ви­зу в Бомбей?

— В Бомбей?

— Ко двору его светлости Живого Бога. Он сейчас в Бомбее. Прибыл в свою резиденцию Хасанабад навестить жен, — заметил Бадма.

—  Откуда это вам известно?

—  Из письма, полученного мною от Ага Хана, — сказал доктор Бадма.

—  Ага Хан — Живой Бог — переписывается с вами? — удивился Пир Карам-шах.

— Простите. — И на этот раз Бадма чуть улыбнулся. По край­ней мере, Пир Карам-шах мог поклясться в этом. — Но мои скром­ные знания в тибетской медицине — великой, всеизлечивающей — нужны многим. И наша скромная персона является лейб-медиком главы исмаилитов Ага Хана.

— И к тому же, — вмешался Сахиб Джелял, — личное знаком­ство и дружба доктора Бадмы с Живым Богом могут во многом оказаться  полезными нам, посланнику и изъявителю воли  исмаилитского народа, обитающего в советских районах Памира — в Шугнане и Рощане.

Пир Карам-шаха поразило содержание разговора.

ХАСАНАБАД

                                                      Я отдал бы за одну ее индийскую родинку

                                                      города Самарканд и Бухару.

                                                                                        Хафиз

Медленное сияние разлилось по малиновым коврам и высве­тило из сумрака резьбу узорчатого орнамента стен. Дворец Хасанабад чудесно заиграл бликами золота, нефрита, янтаря. И Мо­ника захлопала в ладошки. Она видела электрические лампочки давно — в Ситора-н-Мохихассе, и в её памяти свет их ничем не отличался от сияния сверкающей всеми огнями волшебной жар-птицы Семург из сказки «Три богатыря».

А сияние делалось все ярче, сверкание облицовки все пышнее. Глаза Ага Хана не терпели резких перепадов от темноты к свету, и монтеры установили люстры, постепенно разгоравшиеся и столь же постепенно потухавшие. Дикарке из кишлака Чуян-тепа все, что она видела во дворце, казалось волшебством.

Она осмотрела себя в высокие, от пола до потолка, зеркала. Ко­нечно, она красивее прекрасных сказочных пери, но... она сама себе не понравилась. Ей, воспитанной в мусульманской строгости в семье сурового в нравах угольщика, претила нагота плеч и рук, белизна которых кричала, вопила в обрамлении браслетов и ко­лец, искрящихся пампрскими самоцветами. Стыдными казались и прозрачные одежды, и кашмирской кисеи шальвары, и ножные бренчащие браслеты, усеянные рубинами, сапфирами, кристалла­ми горного хрусталя. Достоинство мужа — в устрашении, досто­инство девицы — в скромности.

Едва мисс Гвепдолен привезла её в Хасанабад, едва они пере­ступили порог дворца и привели себя в порядок после пыльного душного вагона, тут же к ним в парадную гостиную явились слу­ги самого Ага Хана. Они выступали вереницей, в шелковых одея­ниях, в высоченных тюрбанах, держа на высоко поднятых руках резные ларцы. Живой Бог прислал девушке Монике в дар и бе­риллы— «ваидири», и огненные лалы — «сабириф», и лунный ка­мень— «шашикара», и кораллы — «сита», и янтарь — «кобик», и нефритовые браслеты, и жемчужные подвески, и всевозможные другие безделушки.

Радоваться должна была крестьянская девушка, что попала в сказку. Но чужой огонь холоднее снега, а она совсем не желала делаться героиней сказки. Злосчастные сказочные принцессы! Вечно похищают их драконы, джинны, великаны.

Её вот уже сколько времени похищают. То её похитили из Чу­ян-тепа. То везли долго и нудно в Пешавер. То готовил похищение одноглазый. То собирались отправить к эмиру в Кала-и-Фатту. То вдруг объявили, что выдадут замуж за Ибрагимбека-конокра. А потом внезапно посадили в поезд и повезли в Бомбей. Ей страшно захотелось домой в Чуян-тепа, в зеленую долину к шумному   Зарафшану, к черному от сажи   очагу, к отцу — чер­ному углежогу Аюбу Тилла под защиту его мрачного, но доб­рого взгляда, к ласке его огромных, и тоже почернелых, шершавых ладоней.   Отец не позволил бы, чтоб на его дочку, на его любимую доченьку напялили такие постыдные наряды, чтобы оголили её руки и плечи, да ещё увешали такими прекрасными, но тоже стыдными побрякушками. И Моника, при всей своей девчоночьей неискушённости и простодушии,    уже столько    насмотрелась, что инстинктивно   страшилась   и   сказочной   роскоши   Хасанабада,   и ошеломляющих запахов цветов и  курений,  и бесстыдного своего платья, и громадных   зеркал,   выставлявших это   бесстыдство напоказ. Всё возмущалось в ней, и в возмущении она шепнула стоящему рядом бесстрастному мистеру Эбенезеру:

— Чего вам от меня надо? Зачем вы меня привезли сюда?

Мистер Эбеиезер не торопился   отвечать на дерзости.   Он ещё больше выпрямился и со своей  недоброй усмешкой сделался похожим на бамианского колосса, который поразил Монику ещё в то время, когда ее везли через Гиндукуш в Пешавер.

Не дождавшись ответа, девушка спросила громче, уже обра­щаясь к своим спутникам, толпившимся тут же затерянной кро­шечной кучкой посреди необъятного ковра-гиганта, которого хватило бы покрыть площадь Регистан в Самарканде.