Михаил Шевердин - Перешагни бездну

• Название: Перешагни бездну
• Автор: Михаил Шевердин
• Издательство: Издательство литературы и искусства имени Гафура Гуляма
• Жанр: Исторические приключения
• Год: 1974

Роман М.Шевердина "Перешагни бездну" разоблачает происки империалистических кругов Европы и Азии, белоэмигрантов, среди которых был эмир бухарский Сеид Алимхан, и иностранных разведок с участием английского разведчика Лоуренса Аравийского по подготовке интервенции против республик Средней Азии в конце 20-х - начале 30-х годов прошлого века.…

---

Но Курширмат так и не смог добиться доверия Моники. Сейчас, сколько он   ни   старался, но   не смог задержать   на себе её взгляд. Моника продолжала искать другого. И она нашла совсем близко от себя  белую  чалму,  бронзовый  лоб,  карие  уверенные глаза и ассиро-вавилонскую бороду   Сахиба Джеляла.   Вот он-то и внушал ей веру в свои силы. Она не знала, почему. С той поры, как он появился в   Ханабаде в   Северном   Афганистане, куда её привёз   из   Чуян-тепа   через   границу   страховидный   Курширмзт, Моника сразу почему-то успокоилась. А ведь Сахиб Джелял всег­да почтительно держался в стороне.

Но он сделал одно дело, которое преисполнило девушку иск­ренней благодарностью. Он проник в охраняемый басмачами Курширмата караван-сарай и привел с собой двух крепких крас­нощеких горянок и объяснил:

— Вот Джиран,  вот Замбарак, девушки с Памира.  Они,  Моника-ой, поедут с вами. Там, где вы, там и они, до тех пор, пока мы  вас  не  выручим. — И  совсем  тихо добавил: — А  меня  вы  не знаете. Я путешественник, здесь проездом.  И обо мне ни слова.

Он вышел, не сказав больше ничего.

Девушки были ваханками. Они плохо понимали по-узбекски и по-таджикски, но оказались душевными подругами. Их ждала участь невольниц или, в лучшем случае, наложниц в гареме Жи­вого Бога. Но они не унывали. Да и кто знает, что лучше — пасти коз и прожить жизнь среди камней, рожая и хороня детей, или нежиться на шелковых одеялах во дворце Хасанабад. Ваханкн дрожали от любопытства и боготворили Монику-ой, о которой им сказали, что она настоящая царская дочь. Их, конечно, удив­ляло, что Моника замкнута и раздражительна, что она недоволь­на судьбой и капризничает. Но такой и надлежит быть принцессе.

Девушки из Вахана Джиран и Замбарак стояли тут, тоже на­рядные, насурмленные, зеленые от ужаса, рядом с Моникой, но они знали свое место и потому старались не лезть вперед и лишь почтительно оправляли что-то в наряде своей обожаемой Моники. И они, и все пришедшие с дарами на поклон не разглядели толком Живого Бога, когда он, под тихие звуки сазов, зазвучавших откуда-то из-под высоких карнизов, вступил в зал, сопровож­даемый вооруженными саблями наголо кавасами в высоченных тюрбанах. Верные мюриды шли толпой, и Ага Хан, невысокий, с невзрачным лицом человечек, почти затерялся среди них.

Все паломники в зале пали ниц, кроме Моники. Её пронизал стыд.Она боялась привлечь к себе внимание и лишь покрепче за­куталась в прозрачные шали.

К тому же ей захотелось смеяться. На неё напал хохотун при виде Живого Бога, и она, неприлично прыснув в руку, отчаянно сдерживала смех и все более краснела. Живой Бог! Боже ты мой! Да старичок, чуянтепинский чайханщик Кадыр-бобо, вечно во­ровато поглядывающий из-за помятого, прозеленевшего самовара и отпускающий вольные шуточки прибегающим за осьмушкой чая девушкам, гораздо внушительнее и представительнее заморыша Живого Бога.

Не прониклась Моника почтением к Ага Хану и тогда, когда громовой голос провозгласил:

— Я  был, я есть.  И  нет мне конца.  Я — отражение мирового разума.   Я — «натик» — совершенство!   Я — пророк  говорящий!   Я выше Моисея, выше Иисуса, выше Мухаммеда! Я господствую над всеми тварями и делами! Все смертные — под тенью моего «я»!

Эхом отдавались в вышине зала слова, многократно повто­рялись.

Посланцы исмаилитов слушали, но не вникали в смысл слов.

Бедная Моника тоже не пыталась понять. Она чувствовала себя одинокой, бесстыдно оголенной, несчастной, и ей снова захо­телось плакать. Она вдруг представила себя наедине с Живым Богом, маленьким, плюгавым, и физически ощутила прикоснове­ние коричневых, скользких пальцев к своим обнаженным плечам. Она вздрогнула и похолодела. Девушка выросла в кишлаке, сре­ди людей простых, даже грубых нравов и была не так уж на­ивна... Зная, зачем её выставили напоказ здесь, на глазах Живого Бога, у которого в хасанабадском серале томились сотни самых красивых женщин и девушек Азии, Моника поежилась не от струи свежего воздуха, хлынувшего из гигантских окон, высотой в чинар, а от брезгливости.

—  Я велик, — отдавалось в уходящем ввысь потолке, — я прояв­ляюсь в разных образах. Я осчастливлю тех, кто мне верит, кто ходит под моим повелением...

«Не верю! Не верю! Не хочу ходить под тобой!» — возмутилась Моника и в ужасе зажала рот ладошкой.

Но никто не обернулся, никто не посмотрел на неё, потому что ей лишь показалось, что она кричит. Её губы безмолвно ше­велились.

Один Ага Хан   смотрел на неё, и в его   ленивом,   невзрачном, истощённом лице проснулся интерес. Оно даже оживилось. Он отвёл взгляд от нефритовой вазы и теперь с нескрываемым любопытством  скользил  черными  бусинками  глаз  по золотым  косам Моники,  её  рукам,  фигурке.  Знаток женщин, Живой  Бог даже шевельнул своими оттопыренными губами, плотоядно чмокнув от удольствия.  Нет, памирские девушки, стоявшие рядом с этим чудом красоты, ничуть не привлекли его внимания. Такие ему по­рядком приелись. Моника под его пристальным, ищущим  взгля­дом ещё больше покраснела.  Слезы  выступили  на  её глазах, и она в панике пыталась найти Сахиба Джеляла, но ничего не видела, кроме склоненных в поклоне спин.

— Я причиняю счастье и несчастье, — бубнил голос.

«Вот что значит несчастье! — думала Моника. — Какая я не­счастная».

— Никто не смеет жить дольше положенного мною срока. Если я пожелаю — я отошлю человека в другой мир! О мои последователи,  скрывайте   от   нечестивых,   что   предписываю   я   вам, и   не доводите до ушей тех, которые чураются откровения — христиан, мусульман, поклонников идолов, они  недостойны  знать  природу моего учения. Вы, лишь вы,— исмаилиты, избранная часть человечества, — вы  живете через переселение душ.   Все остальные — фантомы небытия, обреченные на исчезновение.

Голос все гудел и гудел, и в зале всем сделалось жутко, тоск­ливо. Слова и фразы сливались в гипнотизирующий монотонный гул. Лишь временами из него вырывались слова:

— Близок час, когда вы, мои любимые дети, обретете радость и веселье. Скоро, очень скоро исмаилиты сбросят иго неверных, выпрямят   свою   спину   в   свободном   исмаилитском   государстве, имя которого Бадахшан! Священный трон примет нашего Живого Бога, и никакие шимну — демоны не смогут принести вам несча­стье.

Вероятно, здесь впервые исмаилиты услышали про государст­во Бадахшан. По рядам склоненных спин прокатилось нечто вро­де волны. Иные подняли головы, чтобы взглянуть на Ага Хана. Многие до сих пор думали, что говорит он... и удивились — губы Живого Бога даже не шевельнулись. Громовой голос, вещавший о государстве Бадахшан, по-прежнему таинственно звучал сверху, очевидно, из мегафона.

Так и ушел Ага Хан, ничего не сказав и лишь позволив лице­зреть свою особу. Среди паломников засновали дворцовые при­служники. Они отбирали дары, быстро и небрежно швыряли их впростые из ивовых прутьев корзины. Откуда-то выскользнули две старухи и увели Монику и девушек.

Наиболее видных мюршидов, пиров и ишанов пригласили про­следовать в соседний зал. Во всю длину его вытянулся стол, накрытый по-европейски — с закусками и винами. Почетные исмаилитские старцы растерянно оглядывались, где бы присесть.

Потирая руки, Курширмат громко обратился к Сахибу Джелялу и Эбенезеру Гиппу:

— Ну вот, теперь и закусим по доброму обычаю. Стульев нет, курпачей  нет, значит, «а ла фуршетт», так сказать. Наши дика­ри — памирские старцы — не привыкли, но им нечего и волновать­ся. В старое время после лицезрения Живого Бога   верующие не только не думали о пище, а спешили погасить факел своей жизни в колодце забвения, то есть попросту перерезать себе горло, ибо верили, что, увидев лик божества, правоверный    исмаилит достиг предела человеческих желаний — увидел все на земле, что стоило видеть. К чему же жить дальше? Раз и...

Морщинистое, изрытое впадинами и шрамами одноглазое лицо Курширмата перекосила гримаса. Он откровенно потешался над посланцами исмаилитов.

Но своим оживлением, своей шутливой развязностью Куршир­мат пытался скрыть неуверенность. Он ехал сюда, в Бомбей, со­всем не за тем, чтобы поклониться Живому Богу. Да никто бы и не поверил, что из Курширмата мог получиться исмаилитский паломник, когда вот уже почти десять лет он воевал под зеленым знаменем пророка, отстаивая правоверие сунны. Исмаилиты же были всегда врагами правоверных мусульман. По учению исмаилитов, души собак суннитов после смерти обречены носиться в мрачных пределах божьих пустынь, не находя себе пристанища.

И все, кто знал Курширмата, не на шутку встревожились. Од­ноглазый курбаши олицетворял войну. Присутствие его в Хасана-баде ничего другого не могло означать, кроме войны.

К собравшимся у стола вышел Ага Хаи совсем запросто. Не­доумение вызвало то, что он вёл, держа за кончики пальцев, оше­ломленную Монику. Остановившись у парадного стола, он про­изнес речь. Лишь теперь паломники впервые услыхали его голос, тихий, гугнявый, но властный, совсем не похожий на голос, гре­мевший в радиорупоре. Такой голос у человека, обладающего властью и богатством, голос не терпящего возражений: