М Ройзман - Все, что помню о Есенине

• Название: Все, что помню о Есенине
• Автор: М Ройзман
• Жанр: История

---

Шершеневич, владеющий иностранными языками, знал, что еще до первой мировой войны в английской и американской поэзии существовал "имажизм" (от слова "imge" -образ). Имажизм был реакцией на эпигонскую {130} поэзию, культивировал субъективные впечатления и мало связанные между собой образы (метафоры). Стихи имажистов походили на тот или иной "каталог образов".

Многие тезисы имажизма можно обнаружить в брошюре В. Шершеневича " 2х2=5". Он требовал, чтоб образ в стихах был самоцелью и поедал смысл. Мариенгоф в его "Буян-острове" заявлял, что содержание - только часть формы.

Есенин в "Ключах Марии" шел от национального искусства, прибегал в своих богоборческих поэмах к библейским образам. Это было средством яркой художественной выразительности. Об имажистах Есенин узнал весной 1921 года, когда ему попался в руки первый сборник "Стрелец" со статьей 3. Венгеровой.

На заседании "Ордена" он заявил, что далек от желания ссориться, и, взяв в руки сборник Шершеневича "Лошадь, как лошадь", прочитал "Каталог образов":

С цепи в который раз

Собака карандаша

И зубы букв со слюною чернил в ляжку бумаги.

- Что же это такое? - спросил Сергей.- Если класть бревно на бревно, как попало, избы не построишь. Если без разбора сажать образ на образ, стихотворения не получится.

Он считал, что почти все стихи сборника "Лошадь, как лошадь" - каталог образов. Каталог картинной галереи, объяснял Сергей, каталог мебели - это нужно. А кому нужен каталог образов? Получается заумный язык. Второе издание Крученых. Где мысль? Где Россия?

Он прошелся по "Буян-острову" Мариенгофа, спросив, как Анатолий мог писать о Чека, считая себя без роду без племени? Чека-то не на луне, а в Советской России. (Речь идет о двух стихотворениях Мариенгофа. Одно начинается:

Кровью плюем зазорно

Богу в юродивый взор.

Вот на краснея черный

- Массовый террор!

И другое:

Твердь, твердь, за вихры зыбим,

Святость хлещем свистящей нагайкой

И хилое тело Христа на дыбе

Вздыбливаем в Чрезвычайке.)

{131} И закончил довольно резво: такое положение вещей его не устраивает.

Есенин демонстративно вышел из комнаты. Председательствующий Ивнев объявил небольшой перерыв. Якулов закашлялся от папиросного дыма. Братья Эрдманы шептались в углу комнаты. Грузинов мне подмигнул. Прошло минут пять, Сергей не возвращался. Я пошел наверх искать его. Швейцар сказал, что Есенин ушел из "Стойла". Я вернулся и сообщил о том, что произошло.

- Сережа считает только себя поэтом,- заявил Мариенгоф,- остальные поэты для него не существуют!

Тихий благовоспитанный Ивнев взорвался. Он начал с Мариенгофа:

- "Зеленых облаков стоячие пруды",- процитировал он строчку из поэмы Анатолия "Слепые ноги" и воскликнул: "Умри, Мариенгоф, лучше ты не напишешь!"

Он стал говорить, что эта строка выражает поэтическое нутро Анатолия, что зря он писал о массовом терроре и получил прозвище "мясорубки". Настоящий Мариенгоф это - тихость, спокойствие, именно, стоячий пруд. И очень ловко позолотил пилюлю, сказав, что у Анатолия свой стиль увядания.

Потом Рюрик перешел к Шершеневичу, говоря все так же тихо, вежливо. Сперва он высыпал ворох образов Вадима, которые, по словам Ивнева, тот собрал на городской площади, не очистив их от грязи и пыли. Затем процитировал две строчки Шершеневича:

На улицах Москвы, как в огромной рулетке,

Мое сердце лишь шарик в руках искусной судьбы.

И сказал жестко:

- Сердца нет! Человека нет! Поэта нет! - и добавил, разводя руками.- Я не встречал более чуждого мне человека!

(Через полгода Рюрик Ивнев в своих "Четырех выстрелах" написал в развернутом виде сильней, острей, злее кое-что из того, что говорил о Шершеневиче в "Стойле", и вдобавок назвал Вадима не человеком, а предметом).

После Ивнева попросил слова Грузинов. Мариенгоф {132} и Шершеневич поднялись с места и молча вышли из комнаты.

Поняв, что его выступление мало повлияло на левое крыло имажинистов, Есенин выступил в толстом журнале с известной статьей "Быт и искусство", одновременно там же напечатав свою "Песнь о хлебе" (Журнал "Знамя" No 9, 1921.). В статье он писал о самом главном:

"У собратьев моих нет чувства родины во всем широком смысле этого слова"...

Подействовала эта статья на Мариенгофа, Шершеневича, да и вообще на имажинистов? Гораздо больше, чем покажется на первый взгляд. Откроем второй номер "Гостиницы для путешествующих в прекрасном" и прочтем строки из стихотворения Мариенгофа:

Мы были вольности и родине верны,

И только неверны подругам.

Да разве написал бы так раньше Анатолий? А последние его стихи? Привожу первую попавшуюся цитату:

Вот точно так

Утихла Русь,

Волнение народа опочило,

А лишь вчера

Стояли на юру.

Новый Мариенгоф. М., "Современная Россия", 1927, стр. 35.

Таких строк сколько угодно! В них и слова (Русь, опочило, на юру и т. п.) Есенина, и его тема, и даже его манера.

А Шершеневич? В третьем номере "Гостиницы" он печатает стихи "Июль и я":

Татарский хан

Русь некогда схватил в охапку.

Гарцуя гривою знамен.

Но через век засосан был он топкой

Покорностью российских долин.

И ставленник судьбы. Наполеон,

Сохою войн вспахавший время оно,

Ведь заморозили посев кремлевские буруны.

Из всех посеянных семян

Одно взошло: гранит святой Елены.

{133} Или:

От русских песен унаследовавши грусть и

Печаль, которой родина больна,

Поэты, звонкую монету страсти

Истратить в жизни не вольны.

Вдумайтесь в эти строки! Сразу и не поверишь, что это писал автор "Каталога образов"...

Я уже упоминал, как подверглись влиянию Сергея Грузинов и Кусиков. Меньше всех испытали это влияние Рюрик Ивнев и Николай Эрдман. Хотя Николай в поэме "Автопортрет" (Конский сад. М., Изд-во "Имажинисты", 1922.) пытается применить есенинский озорной образ, а Рюрик в талантливой книге стихов (Память и время. М., "Советский писатель", 1969., ) сохраняя свое поэтическое лицо, приходит к есенинской простоте, искренности, граничащей с исповедью, и даже, как Сергей, иногда в последней строфе повторяет первую.

А пишущий на разные темы с Есениным автор этой книги бессознательно заимствовал ритм стихотворения Есенина:

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда.

C. Eceнин. Coбp. coч., т. l, cтp. 204.

У меня:

Не тужи, не плачь о прошлых,

О пунцовых песнях сентября.

Скоро пышные пороши

Берега дорог осеребрят.

"Пальмы". Изд. Всерос. союза поэтов, 1925, стр. 19

И в том же сборнике стихов появляется цикл моих стихов "Россия". Это ли не влияние Сергея?

Очень характерно, что в то время как Есенин еще был за границей, на заседании "Ордена" Мариенгоф оглашает "Почти декларацию". Она составлена им с участием Шершеневича, в ней есть такие строки: "Пришло время либо уйти и не коптить небо, либо творить человека и эпоху". И далее: "В имажинизм вводится, как канон: психологизм и суровое логическое мышление". И еще: "Малый образ теряет федеративную свободу, входя в органическое {134} подчинение главного образа". Конечно, эти строки льют воду на мельницу правого крыла, на статью Есенина "Быт и искусство", и мы единогласно утверждаем "Почти декларацию", которая появляется во втором номере "Гостиницы".

Да что имажинисты! В день шестидесятилетия Есенина один критик, выступая по радио, перечислил два десятка фамилий известных поэтов, которые обязаны своим рождением Сергею. А вот если бы внимательно изучить, начиная с 1919-1920 годов, все произведения известных и неизвестных поэтов, то их наберется не два десятка, а две сотни! Я пишу об этом уверенно, потому что до последнего дня существования Союза поэтов (1929 г.) работал в правлении и читал стихи начинающих и уже печатающихся поэтов в разных городах...

Мир был восстановлен между всеми имажинистами, когда в начале 1922 года вышел сборник "Конский сад. Вся банда", где были напечатаны стихи семи поэтов-имажинистов.

Внезапно над "Орденом" разразилась гроза. В первом номере журнала "Печать и революция" А. В. Луначарский напечатал статью "Свобода книги и революция", в которой резко отозвался об имажинистах. Почти в то же время он, обрушившись на сборник "Золотой кипяток", сложил с себя звание почетного председателя Всероссийского союза поэтов. (Союз не имел никакого отношения к "Золотому кипятку", который был выпущен издательством "Имажинисты".)

Трое командоров собрались в Богословском переулке и решили ответить Луначарскому. Есенин написал записку редактору журнала "Книга и революция" И. И. Ионову, с которым был в дружеских отношениях, и приложил письмо, адресованное Луначарскому. Но Ионов не очень-то охотно откликнулся на просьбу Сергея. Тогда было послано приблизительно такое же письмо редактору журнала "Печать и революция" В. П. Полонскому. Осторожный Вячеслав Павлович переслал письмо Анатолию Васильевичу и попросил, чтоб он ответил. Здесь тоже дело затянулось.