М Ройзман - Все, что помню о Есенине

• Название: Все, что помню о Есенине
• Автор: М Ройзман
• Жанр: История

---

В начале апреля 1919 года, в морозный день, когда окна нашей лавки покрылись слоем льда, а покупатели, забегая к нам, чтобы посмотреть книги, а заодно, разумеется, погреться, шарахались обратно на улицу,- в этот памятный день одна за другой две темно-красные двери в тамбуре нашего входа распахнулись, и на порог шагнул Есенин. Он был в серой шубе, в отороченной соболем черной плюшевой шапке.

- Ба! - воскликнул он, увидев меня. - Знакомые {25} все лица! -и заметил, что у меня идет пар изо рта.-Что ж вы, черти, не топите?

- Рукавишников сказал, что и так обойдемся!

- Вы бы его оттаскали за бороду! Я засмеялся, а поэт продолжал:

- Обошел все до одной лавки, ищу мой "Голубень", нигде нет!

- У нас тоже нет, Сергей Александрович!

- До зарезу нужно!

Я объяснил Есенину, что у меня дома есть "Голубень" и я могу ему дать.

- Вот друг! - сказал он, улыбнувшись. - А когда? Я ответил, что с минуты на минуту меня должны сменить, а живу рядом: за углом в доме три по Газетному переулку (улица Огарева).

Он стал ждать, шутливо допытываться, кто в нашей лавке отморозил нос? Потом пообещал при случае осрамить весь проклятый род Рукавишникова (Намек на роман И. Рукавишникова "Проклятый род").

. В это время пришел Н. Ф. Барановский-Лаврский, содрал сосульки со своей черной бородки, снял безоправное пенсне, протер носовым платком и водрузил на нос. Я познакомил его с поэтом.

- Есть расчет мерзнуть в этом погребе? - спросил Есенин.

- Да ведь мы недавно, - ответил Барановский. - Еще не подсчитали...

Есенин и я прошагали по переулку и вошли во двор дома No 3, где я жил с моими родителями. Мы поднялись на шестой этаж, дверь открыла мать, увидела поэта, о котором я ей рассказывал, и растерялась. Но он, поздоровавшись, ласково заговорил с ней...

Войдя в мою комнату, он с удивлением взглянул на окно: оно было из ромбиков толстого матового стекла, с небольшой на пружинах железной створкой вместо форточки. Окно выходило во двор другого домовладельца, а по царским законам чужим светом и воздухом нельзя было пользоваться.

- До чего доехали, - сказал поэт, - солнце поделили!

Я открыл заслонку трубы, положил в железную "пчелку" несколько распиленных чурбаков, зажег березовую кору и сунул ее под них. Огонь рыжим языком {26} лизнул дерево, затрепетал, и с гудом, треском стали гореть полешки.

Есенин подошел к стене, где была прибита маленькая вешалка, снял шубу, шапку, повесил их, а шарф бросил на кушетку. Потом приблизился к зеркалу, которое висело в уголке, и, смотрясь в него, стал расчесывать волосы. Невольно он увидел сбоку большую, в красной полированной раме фотографию выпускников 1914 года и учителей Московского коммерческого училища.

- Кто это наверху в крутке?- спросил он.

- Это наш попечитель гофмейстер двора князь Жедринский.

- Знаю я этих царских сатрапов. Морда лощеная, душонка прыщавая. Насмотрелся я на них, когда в Царском Селе за ранеными ходил. Там и царских дочерей видел.

- Я царя видел.

- Где?

- В девятьсот четырнадцатом на Красной площади.

- Как же это случилось?

Я объяснил, что старшеклассников всех школ стали готовить к параду на Красной площади. В училище нас муштровал полковник, ему помогал поручик и лихой барабанщик. Под барабанный бой мы маршировали по актовому залу, потом появлялся царь, которого изображал полковник, и говорил: "Здорово, молодцы!" Маршируя, мы отвечали: "Здравия желаем, ваше императорское величество!". Полковник выходил из себя, когда кто-нибудь из нас запаздывал с этим приветствием и голоса звучали в разнобой. В этих случаях "царь", ударяя правым кулаком о ладонь левой руки, орал: "Отвечаете, будто бьете молотом по наковальне!". И заставлял без конца повторять то же самое.

Летом мы маршировали на училищном широком дворе. Любопытные толпились у ворот, и дядьки с трудом отгоняли их. Однажды, когда припекало июньское солнце, нас повели на Красную площадь: впереди, в треугольной шляпе, синем мундире с куцей шпажонкой на левом боку, шагал директор. Вслед за ним в таком же парадном наряде шел инспектор, потом поручик, а по левую руку от него барабанщик. Казалось, два Наполеона ведут за собой испытанную гвардию в бой.

На площади было огромное количество старшеклассников {27} других московских школ. Все мы млели от жары, во рту пересыхало. Дядьки обносили нас ведрами воды с размешанным в ней красным вином, мы жадно пили. Наконец, всех выстроили в шеренги, длиною почти во всю ширину площади. Наши классы, как их именовали, нормальные и параллельные встали в два ряда. На правом краю первого вытянулись самые высокие, тупые верзилы, просидевшие в классах три лишних года, и только благодаря щедрым "дарам" своих отцов не выгнанные из училища. Например, сын "короля махорки" Заусайлов, имеющий жену, ребенка и приезжающий в училище на рысаках серой масти. Таких, как Заусайлов, было по пять-шесть человек в каждом выпускном восьмом классе.

Но вот, наконец, прозвучала команда: "Церемониальным маршем шагом марш. Равнение направо!" Вытянув руки по швам, мы двинулись вперед. Справа выехал на белом коне Николай II, на нем был белый китель, погоны полковника, он пригладил пальцами правый свисающий рыжий ус и воскликнул: "Здорово, мальчики!"

Это Заусайлов и подобные ему - мальчики! Конечно, нас разбирал смех. Я сообразил: если засмеюсь, то выгонят из училища с волчьим паспортом. Я до крови закусил язык, но отвечать уже не мог, а только молча, при общем крике, открывал и закрывал рот.

Есенин засмеялся:

- Лихо!..

В это время мать принесла подносик с двумя стаканами чая и пирожками из пеклеванной муки с урюком. Отвечая на вопрос поэта, я стал рассказывать об учителях, о преподавателе русской словесности - первом человеке, прочитавшем мои стихи.

- Что же он тебе сказал? - спросил Есенин, принимаясь за чай.

Я объяснил, как было дело.

- Знаток! - покачал головой Есенин.

- Хитров вел нас до седьмого класса, а потом...

- Хитров, говоришь?

- Да, Павел Иванович Хитров.

- У меня учителем тоже был Хитров. Евгений Михайлович. По совести помогал!

Он допил чай, отодвинул от себя стакан и спросил, кому я еще показывал стихи. Я ему все рассказал, и он поинтересовался, какое стихотворение отметил {28} Айхенвальд. Я достал отпечатанное на машинке "Голубое" и дал Есенину. Прочитав, он заявил, что все это молодо-зелено и теперь надо писать по-другому. Я вспомнил, что мне советовал Свердлов, и, кстати, пересказал, что Яков Михайлович говорил о нем, поэте.

- Да попробуй сбрось с себя Клюева! Он пророс в меня, как сорняк в землю. Раз прополешь, два, а он нет-нет да в каком-нибудь стихе и проглянет!

Есенин походил по комнате, сказал, что хочет посмотреть мои напечатанные в "Свободном часе" стихи. Прочитав, пожал плечами: ему пришлись по вкусу только две последние строчки одного стихотворения:

И вдруг, сверкнув, как золотистый локон,

С небес летит искрящая звезда!

- Хочешь писать стихи, - сказал Есенин, - надевай свою рубашку! (Это означало: наполни своим оригинальным содержанием строки.) И вырабатывай свою походку! (Т. е. собственный стиль.)

- Сергей Александрович! - произнес я обескураженный. - Не выходит у меня!

- Мало работаешь! Напишешь - разорви. Напиши еще раз. Десять, двадцать раз перепишешь - получится! И читай хороших поэтов. Только не Надсона.

Я достал из шкафа "Голубень" и подал ему. Это было издание "Скифов" 1918 года. Он взял, спрятал в карман и заявил, что не скоро, но вернет книжку. Подойдя к кушетке, он взял свой шарф и, шагнув к зеркалу, стал одеваться...

5

Всероссийский союз поэтов. Охранная грамота. "Ассоциация вольнодумцев" Есенина

Все это происходило в ту осеннюю пору 1919 года, когда Союз поэтов решил приспособить свое помещение под клуб. Союз находился в бывшем кафе "Домино" на Тверской улице (ныне Горького) дом No 18, напротив улицы Белинского (бывший Шереметьевский переулок). После Октябрьской революции владелец кафе "Домино" эмигрировал за границу, и беспризорное помещение отдали Союзу поэтов.

{29} Переделка под клуб состояла в небольшой перестройке I вестибюля и украшении росписью стен первого зала, отделенного от второго аркой. Занимался этим молодой задорный художник Юрий Анненков, стилизуя все под гротеск, лубок, а иногда отступая от того и другого. Например, на стене, слева от арки, была повешена пустая, найденная в сарае бывшего владельца "Домино" птичья клетка. Далее произошло невероятное: первый председатель союза Василий Каменский приобрел за продукты новые брюки, надел их, а старые оставил в кафе. В честь него эти черные с заплатами на заду штаны приколотили гвоздями рядом с клеткой. На кухне валялась плетеная корзина из-под сотни яиц, кто-то оторвал крышку и дал Анненкову. Он прибил эту крышку на брюки Василия Васильевича наискосок. Под этим "шедевром" белыми буквами были выведены строки:

Будем помнить Стеньку,

Мы от Стеньки, Стеньки кость.