Магомет Мамакаев - Зелимхан

• Название: Зелимхан
• Автор: Магомет Мамакаев
• Издательство: Чечено-Ингушское книжное издательство
• Жанр: Книги
• Год: 1981

Роман чеченского писателя Магомета Амаевича Мамакаева (1910–1973) рассказывает о жизни крестьянской бедноты в предреволюционные годы. Главным героем его является абрек Зелимхан из селения Харачой. В изображении автора Зелимхан – народный мститель и борец против социальной несправедливости.

Но было бы неверно считать, что в роковых бедах Зелимхана и всего чечено-ингушского крестьянства повинна только царская администрация. Ведь уходу Зелимхана в абреки способствовали общинно-родовые отношения, а также местная правящая верхушка.

Несомненно, Зелимхан – личность незаурядная, легендарная. Однако автор несколько поэтизирует его «подвиги», порою совершаемые в порыве религиозного фанатизма или кровной мести.

«При всем героизме абреков, – отмечается в «Очерках истории Чечено-Ингушской АССР» (т. I, с. 218), – их бунтарские действия, часто носившие характер разбоя, террора в отношении отдельных представителей царской власти и ее прислужников, не могли причинить существенного вреда царизму. Абречество не было связано с широким революционным движением масс. Оно было бесперспективно».

Текст приведен по изданию: Мамакаев М.А. Зелимхан: Роман. – Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство. 1981. – 232 с.

Перевод с чеченского Ю. Тимофеева

---

— Когда им что нужно, они и бога обходят стороной, Зока, — вставил Зелимхан. — Уж это я знаю хорошо.

— Да это же не видано — откапывать покойников, — вмешался Аюб. — Надо им в этом помешать.

— Как? — спросил харачоевец. — Вчера ночью я хотел сам лично пойти к полковнику и доказать ему, что я жив... Но не удалось.

— Напиши ему бумагу, — сказал Зока, — да напиши обязательно, что по нашим законам — это большой грех, что будет плохо, если он такое разрешит Сараеву.

— Верно говоришь, — согласился Зелимхан. — Аюб, возьми бумагу и карандаш, напишем полковнику.

Аюб достал из своей дорожной сумки папку с чистой бумагой, пузырек с синими чернилами и деревянную ручку с обломанным концом. Он почистил кончик пера о штаны и уселся поудобнее, пристроив папку с чистым листом бумаги на колене.

— Пиши, — сказал Зелимхан. — «Эй, полковник, эту бумагу посылает вам харачоевский Зелимхан, которого вы записали в мертвые».

Аюб прикусил нижнюю губу и, склонив красивую голову набок, начал писать.

— Пиши ему, — продолжал харачоевец, — что я остался жить, чтобы посылать под землю тех, кто нарушает законы, кто обижает бедных и мешает людям спокойно жить. И если позволит полковник трогать мертвых, которые спокойно лежат в земле, если не перестанет издеваться над невинными, то и сам он отправится туда, под землю.

Перестав писать, Аюб молча поднял голову и спросил:

— А надо ли так, Зелимхан?

— Конечно, надо! Пиши, пиши, — усмехнулся абрек и гневным голосом продолжал диктовать: — «Если вы, полковник, не хотите быть мертвым, верните арестованных вами людей в их дома, к семьям и смотрите на них милостивыми глазами. Да еще прикажите своим войскам, если уж они такие храбрые, пусть преследуют меня и оставят в покое женщин и детей».

Зелимхан опустил голову и, немного подумав, сказал:

— Добавь еще: «Хорошенько почитайте эту бумагу, господин полковник, и подумайте. Я найду вас в любом месте, куда бы вы ни спрятались. Это пишет абрек Зелимхан».

Закончив диктовать письмо, харачоевец молча обернулся к старику, словно желая спросить: «Ну как?»

— Правильно написал ты полковнику, — сказал старик. — Только добавь еще, что он грязная свинья.

— Нет, этого не надо писать, — возразил Зелимхан, немного подумав. — Этот полковник из горцев-осетин, он, наверное, не ест свинину.

— Ну, тогда напиши, что он дурной осел, — не унимался сердитый старик. — Кто же, как не осел, может придумать трогать мертвых?

Отправив Аюба с письмом в Шали с тем, чтобы оттуда его доставили в Ведено, к полковнику Гулаеву, Зелимхан собрался было пойти пасти овец, но тут неожиданно явился Саламбек с выкупом, который он получил за Месяцева.

Три абрека, старый и двое молодых, уселись в тесной каморке пастуха. Перед ними лежал мешок с деньгами.

— Что ж, значит, в Турцию поедете? — спросил Зока, пристально глядя в глаза Зелимхану.

Саламбек сидел, мрачно потупившись. Зелимхан, несмотря на свою молодость, был главным, и все зависело от его слова. Наступило короткое молчание.

— Нет, — сказал наконец харачоевец, — в Турцию мы не поедем. Там нас никто не ждет. Лучше уж, если придется, умрем у себя на родине... А с деньгами поступим так: пусть каждый из нас возьмет понемногу на нужды своей семьи, остальное же раздадим сиротам и тем, чьи дома разрушили веденские начальники.

13.

Саламбек с наслаждением сбросил с плеч серую поношенную черкеску, стянул пыльные мяхси и лег у ног спящего Зоки. Закинув за голову большие жилистые руки, он лежал на покрытом войлоком полу и молча глядел на черный от копоти низкий потолок. Дверь приоткрылась, и в комнату вошел Яраги. Он поставил около постели отца кумган с холодной родниковой водой, тихо спросил у гостя, не нужно ли ему чего, и вышел.

Несмотря на сильную усталость, Саламбек долго не мог заснуть. Он слышал, как старик время от времени переворачивался с боку на бок, громко вздыхал во сне. На минуту Саламбек задремал, но вздрогнул и тут же проснулся. Не то стон, не то вопль жены звучал в его ушах. Приподнявшись с постели, он прислушался. Было тихо. Свежий ветер, дувший с гор, проникал в комнатушку через разбитое окно и щели ветхой двери.

«Показалось», — подумал он, зевнул и, томимый сном, снова лег на войлок. Но абрек знал: ничто ему не почудилось, ему просто вспомнилось.

...Саламбек никогда не надеялся на милость начальника Терской области генерала Михеева или белого царя. Он знал, что этот генерал хочет жестоко наказать его. Но все же после разговора с женой Фатимой, которая приходила к нему два дня назад в Бамутский лес по просьбе стариков-сагопшинцев, абрек серьезно задумался.

Фатима передала ему тогда, что прислали ее старики, а их, дескать, вызвал генерал и приказал им выдать его, Саламбека, властям. В противном случае, сказал им генерал, он от села Сагопши не оставит камня на камне, а всех жителей его сошлет в Сибирь. На размышления было дано пять дней.

— Подумай сама, ну как я могу, словно глупый баран, покорно отправиться на убой? — объяснял абрек жене.

— Нет, не говори так, они не убьют тебя, они сжалятся над нашими детьми, надо мною, — уверяла Фатима со слезами на глазах. — Сошлют тебя в Сибирь, а я с детьми поеду за тобой.

— Конечно, не убьют! — горько усмехнулся Саламбек. Его большие брови тревожно задвигались. — Просто повесят на веревке, и дело с концом!

Фатима не могла поверить в такую жестокость генерала. «За что, ну за что, — думала женщина, — он, генерал, будет вешать Саламбека — отца ее маленьких детей?»

— Нет, — сказала она вслух, — генерал дал слово старикам, что не позволит судьям повесить тебя.

— Генерал?.. — Саламбек покачал своей рыжей головой. — Ты плохо знаешь этих генералов.

— Как может генерал нарушить свое слово? — возражала Фатима и смотрела на мужа умоляющими глазами. — Нет, Саламбек, людям надо верить.

— Людям – да, — вздохнул сагопшинец, — но не генералу Михееву...

— Нет, этого не может быть, нет! — со стоном воскликнула тогда жена...

Саламбек поднял голову. Ему казалось, что он еще слышит этот стон, но это стонал Зока. На людях пастух обычно никак не обнаруживал, что рана еще причиняет ему страдания. Сейчас же он думал, что его никто не слышит.

Саламбек опять лег, но сон теперь совсем его покинул. Вдруг пришло твердое решение сейчас же поехать в Сагопши и подчиниться воле односельчан. «Но что скажет Зелимхан? — подумал сагопшинец. — Ведь он же будет возражать, не позволит мне отдаться в руки врагов... Нет, лучше не говорить ему об этом! Скажу просто, что мне нужно поехать к семье».

* * *

Поздно вечером, проводив Саламбека, Зелимхан отправился в Эгиш-аул, куда тайно переселилась его семья. Выйдя из леса, он поднялся на невысокий бугор и при свете луны заметил две осторожные тени, двигавшиеся по краю оврага. Это были волки.

«Куда они? Видно, тоже к аулу, на добычу», — подумал Зелимхан. Волки подошли ближе и замерли, то ли удивленные, то ли испуганные неожиданной встречей с человеком. Они долго стояли так, неподвижные, как изваяния, слегка посеребренные светом луны. Самец — худой, высокий, со впалыми боками, и самка — пониже ростом, с большими, светящимися в темноте глазами. Казалось, они не знают, куда им податься. Через некоторое время к ним присоединились еще две пары. Потом все они начали выть. Сначала протяжно, на низких нотах, а потом все сильнее и выше.

Хотя Зелимхан с детства привык к этому душераздирающему вою, все же каждый раз он вызывал в нем смертную тоску и тревогу. «Волки воют оттого, что голодны, — думал он, — значит, и для них времена эти не легкие...»

Харачоевец решил было перестрелять волков, но пожалел патроны, а главное — не хотел он нарушать тишину ночи.

Затем, почему-то перестав выть, волки внезапно повернули назад и бесшумно направились к лесу, унося на щетинистых спинах отсветы лунного серебра...

Зелимхан снова тронулся в путь. На душе у него было неспокойно. Странным ему казался неожиданный вечерний отъезд Саламбека. Еще за какие-нибудь два часа до отъезда сагопшинец ни словом не обмолвился о своем намерении, будто у него и в мыслях не было этого... Да и вся природа сейчас вокруг Зелимхана словно взывала к настороженности. Стояла такая тишина, что казалось, и земля, и деревья, и редкие звезды на небе прислушивались к его шагам и мыслям.

Абрек вошел в спящий аул, над которым висел удушливый, тяжелый запах. Его приносил ветер от трупов собак и других домашних животных, недавно павших от мора и сваленных тут же, за аулом.

Зелимхан тихо постучал в закрытые ставни домика, стоявшего в густом лесу. Через некоторое время он повторил стук. Вышла Бици в темной одежде. Пропустив мужа вперед, она тоже вошла в комнату и плотно закрыла за собой дверь.