Эвелин Энтони - Валентина

• Название: Валентина
• Автор: Эвелин Энтони
• Издательство: Локид
• Жанр: Исторические любовные романы
• Год: 1994
• ISBN: 5-87952-039-0

В романе «Валентина» любовная драма разворачивается на фоне войны Наполеона с Россией. Юной красавице-польке, жене влиятельного и богатого человека, «оказана честь» — «любовью» откупить Польше свободу. Однако Валентина, некстати для Польши, влюбляется, страстно и навсегда, не в «избранника». Но ее любимый затерялся где-то в необъятных лютых и голодных просторах России. И Валентина отправляется на его поиски…

---

— Черт бы вас подрал, майор, почему же вы не дали мне умереть достойно!

Но постепенно он привыкал к этой мысли. Он думал, что теперь, когда он инвалид, его офицерская карьера закончена, и если он вообще выживет, то придется переходить к штатской жизни. И в своем отчаянии он все же находил волю к жизни; в глубине души у него теплилась ребяческая надежда на то, что ему удастся побороть свою боль и свое увечье, быстро встать на ноги и тогда, быть может, он еще успеет повоевать. Но эта надежда давала ему силы жить, хлебать жидкий вегетарианский суп, который только и принимал его желудок после ранения, мириться с серой больничной рубахой и несвежей постелью. Он старался побороть соблазн уснуть и спать, спать до тех пор, пока сон не перейдет незаметно в смерть. Он отверг мысль о смерти, и в то время как те, чьи тела покрывали его на поле боя, были давно похоронены, он жил, жил, несмотря ни на что. Из тридцати раненых офицеров, вывезенных из Бородина, до Москвы дожило только восемь, и он в их числе.

По-прежнему во французской армии не хватало провианта, фуражные склады были пусты, а вода часто оказывалась отравленной. Потери людей и лошадей от отравления и заражения кишечными болезнями были катастрофическими, По русской столице гуляли компании оголодавших солдат, грабящих бакалейные лавки, булочные, тут же, на мостовой, распивающие найденное вино, хватающие с немногих оставшихся витрин что попадется — меха, сукно и посуду. Русские, словно нарочно, оставили нетронутыми винные склады, чтобы позволить французским солдатам «поднять» уровень своей дисциплины… Действие русских вин на французских бойцов оказалось столь глубоким, что император издал специальные указы, запрещающие грабеж лавок и пьянство, а ослушников расстреливали на месте. Но все было тщетно. Трудно отнять у человека то, что он уже взял. У многих походные ранцы уже лопались от утвари, прихваченной для обустройства своих домов или подарков женам…

В госпитале, где лежал де Шавель, постоянно менялся состав раненых: привозили новых офицеров на место тех, кто умирал от ран. Хирурги делали все возможное в невероятно напряженных условиях. Врач, который делал операцию полковнику, сам свалился от дизентерии и был положен в соседнюю палату.

От армии Наполеона осталось всего сто тысяч человек, или пятая часть того полумиллионного войска, перешедшего три месяца назад русскую границу. При этом, вопреки всем ожиданиям, русские отнюдь не подавали признаков готовности идти на переговоры. Но де Шавель не думал об этом и почти ничего не знал о ситуации, в которой оказалась французская армия. Он был слишком слаб и все, что его интересовало, ограничивалось теперь стенами госпиталя и границами его боли. Ней навестил его в госпитале, что было, конечно, знаком почести, но в этот момент де Шавель лежал без сознания и не узнал маршала. Макдональд проводил с ним очень много времени и постоянно следил за санитарами, ухаживающими за полковником, по мере надобности давая им выволочки с истинно шотландским темпераментом. Так, бутылку бургундского, присланную де Шавелю маршалом Мюратом, украл один из санитаров, впрочем, де Шавель теперь не смог бы осилить эту бутылку сам. Мюрат не стал посещать госпиталь лично, не любил он больниц; император спрашивал его как-то раз о де Шавеле, но потом позабыл, что же ему на это ответили. При Бородине Наполеон потерял сорок генералов, и среди такого числа потерь немудрено было забыть обо всем.

Для раненых больше не оставалось коек. Де Шавеля переместили на матрац, положенный прямо на пол, и он еще оказался в гораздо лучшем положении, чем те, кому пришлось довольствоваться одним тонким одеялом под собою. Незамысловатая пища готовилась тут же на кухне, расположенной прямо в гостиной дома. Работали походные печи, они топились порубленной бесценной мебелью, найденной в особняке, и копоть от этих печей черными языками покрывала отделанные золотом стены. Система канализации даже в самых роскошных московских домах была далека от совершенства; и в особняке, взятом под госпиталь, она и подавно не могла отвечать потребностям двухсот — трехсот человек, многие из которых не могли вставать. Начальник госпиталя, опасаясь тифа и повальной дизентерии, велел своим людям наладить минимальные санитарные условия, на что получил ответ, что есть дела поважней, чем копать выгребные ямы только потому, что ему не нравится вонь.

Рядом с полковником медленно умирал молодой лейтенант гренадеров. Он попал под копыта русской кавалерии, и в его раздавленном теле не было ничего, что можно было бы вырезать без опасности для жизни. Он почти не мог шевелиться, не мог есть; ему давали только бульон, и, конечно, никто не убирал за ним. Полковник считал, что лучше бы оставили этого юношу на поле боя, где бы он умер, не приходя в сознание.

Ранним утром хирурги начали осмотр больных и необходимые перевязки. Лежа на своем матраце, де Шавель старался не дергаться от боли, которую причиняли ему отрываемые с треском присохшие бинты. Он старался думать о чем-то далеком, неземном, пока санитары под наблюдением врача совершали свою мучительную работу. Это усилие полностью истощило его. Вокруг раздавались вопли и стоны других раненых, и когда он, наконец, открыл глаза, то увидел, как из палаты выносят три тела… Юноша рядом с ним вдруг стал кашлять кровью и страшно стонать. Де Шавель попробовал приподняться на локтях и позвал на помощь: «Санитар! Санитар! Подойдите сюда!» Но голос был так слаб, что никто не расслышал его за стонами и криками, наполнявшими комнату. Де Шавель бессильно упал на матрац и впервые его небритое лицо пробороздили жгучие слезы жалости к двадцатилетнему мальчику, умирающему от кровотечения посреди госпиталя… И он, полковник, был не в силах помочь… Он крикнул со всей мочи еще раз, и наконец появился спешащий санитар, но де Шавель уже потерял сознание от усилия и от боли. Когда он очнулся, в комнате уже стоял вечерний сумрак и дремали на своих стульях дежурные врачи. Полковник уже не помнил, что было до того. У него ныло в груди и жгуче болел обрубок руки. По привычке он повернулся влево, ожидая увидеть там юношу-гренадера, который был его соседом с самого Бородина. Но место на полу было пусто, и санитар вытирал с пола следы недавней смерти…

Полковник закрыл глаза и погрузился в сон. Во сне он кричал, но никто не подошел к нему, и когда он проснулся, комната уже была вся залита красноватым светом, словно день клонился к вечеру. За окнами был слышен какой-то грохот, и все больные, кто хоть с грехом пополам мог ходить, сгрудились у окон вместе с врачами.

— Что случилось?.. Что случилось?.. — повторял де Шавель шепотом, пока кто-то не обратил на него внимание и не ответил ему:

— Город горит! Это зарево — не закат и не восход, это пожар, сударь!

По приказу московского градоначальника графа Растопчина в городе оставались агенты, которые по сигналу подожгли город в разных местах. За считанные минуты огонь охватил целые кварталы деревянных зданий, раздуваемый сильным ветром. Снопы искр носились в воздухе и, попадая на все новые крыши, разносили пожар по всему городу.

Не хватало колодцев, их не хватало и раньше для обеспечения питьевой водой, а уж для борьбы с пожаром ее просто не было. Французские патрули пытались задерживать поджигателей, но дело было сделано, и адский огонь быстро пожирал все новые улицы города. Тот шум, который слышал де Шавель, был вызван взрывами: французы разрушали взрывчаткой дома вокруг очагов пожара, чтобы не дать пламени захватить весь город. Однако ветер упорно сносил с горящих крыш целые языки пламени, и пожар не утихал.

Через двадцать четыре часа от императора поступил приказ эвакуировать госпиталь.

Император и сам покинул Кремль. Армия, которая надеялась немного отдохнуть и прийти в себя после ужасной битвы, спешно выводилась из Москвы. Надежды на теплую зимовку сгорели вместе с подожженной Москвой. В Санкт-Петербург был выслан в качестве эмиссара императора генерал Лористон, имея цель склонить императора Александра к переговорам о мире. Бывший посол в Москве Коленкур отказался ехать с таким поручением, и это о многом говорило. Коленкур, достаточно хорошо зная обстоятельства русского государя, не питал надежд на его уступчивость. Даже при всем своем желании Александр не пошел бы на мировую, находясь под сильным давлением семьи и двора. Последние надежды Бонапарта на мир развеялись после того, как Кутузов неожиданно атаковал отряды Мюрата у деревеньки Виньково и обратил их в бегство. Наполеон приказал отходить от дымящихся руин Москвы на Смоленск, где он рассчитывал обрести зимние квартиры для своей армии. Никто в окружении императора не посмел назвать этот «маневр» отступлением, но все понимали, что называется это именно так. В порыве злости Наполеон приказал Мортье взорвать старинные кремлевские здания после выхода оттуда французских войск.