Степан Злобин - Остров Буян

• Название: Остров Буян
• Автор: Степан Злобин
• Издательство: Художественная литература
• Жанр: Русская классическая проза
• Год: 1981

В том входит роман «Остров Буян», посвященный известному событию русской истории середины XVII века — восстанию угнетенного населения Пскова в 1650 году против засилия феодального строя.

---

Истома встал со скамьи и шагнул на середину избы.

— Я еду! Меня посылай! — звучно и уверенно сказал он.

Он выпрямился во весь свой рост и почти касался головою невысокого потолка избы. Прозрачной синевы глаза его молодо засветились на испитом лице. Он отшвырнул костыли, словно почувствовал небывалый приток силы.

Все изумленно уставились на него.

Рыбник бросился подымать костыли.

— А клюшки-то, клюшки как же? — забормотал он, тыча костыль в руку Истомы.

Звонарь с удивлением взглянул на костыль, словно не он два года не расставался с подпоркой.

— Для такого великого дела я и без клюшек до самого гроба господня, не то что в Москву дойду! — торжественно заявил Истома. — А ты уйди отсель! Дух от тебя нехороший! — гневно сказал он рыбнику.

Рыбник попятился к порогу.

— Томила Иваныч… — словно прося защиты хозяина, пролепетал он от двери.

— Ладно, ладно, Савелий, ступай. Ужо приходи вечерком, и уладим, — пообещал Томила незадачливому челобитчику.

Рыбник вышел.

7

Тайные грамоты бабка зашила в шапку Истомы. Его приодели, обули. Томила позаботился придать благообразный вид его запущенной густой бороде, и из всех челобитчиков города он выглядел самым почтенным, внушающим доверие.

Истома твердо стоял на ногах, но после долгих месяцев, проведенных с костылями, он никак не знал, куда девать руки, и поп Яков отдал ему в дорогу свой посох.

Томила зашел за звонарем, чтобы проводить его к Земской избе, где челобитчики принимали от выборных составителей и от земских старост челобитную грамоту.

— Елисею Лисице в Новгороде поклон скажи от меня да перво листы покажи ему с глазу на глаз. Он знает новгородцев, кто не продаст, — говорил в последний раз летописец, напутствуя Истому в дорогу.

— Во всем положись, как на камень… Прощай, Томила Иваныч, — сказал на прощание Истома. — Спасибо. Открыл ты глаза мне на мир. Бог мне дал, как червю, только брюхо, чтоб ползать, а ты крылья вырастил… Люблю я тебя за то…

Толпа провожатых окружила Всегороднюю. Семьи челобитчиков тесно стояли вокруг саней и возков, приготовленных в путь.

Из растворенных дверей Земской избы, переполненной любопытным народом, доносился голос земского старосты, торжественно читавшего текст челобитья. Когда он умолк, во Всегородней поднялся гул, и толпа расступилась, давая дорогу посланцам Пскова к царю.

Важно сходя с крыльца, челобитчики выступали, красуясь перед народом. Возле саней они стали прощаться с семьями. Жены их суетливо крестили в дорогу, совали в руки забытые второпях подорожные гостинцы. Ребята бросались на шею отъезжающим отцам.

Возле крытых саней посадского выборного Сысоя Григорьева его хозяйка, со злыми глазами, сухая и угловатая баба, в богатой шубе, размазавши по лицу румяна, пилила мужа:

— Куды те нелегкая тащит! Смотрел бы, как люди-то деют! Савелия-рыбника шиш от семейки, от дома угонишь! Нанял вместо себя человека, и жив и здоров!.. А тебе-то, вишь, надо чести посадской!.. Дураков ищет честь-то!

— Не тяни ты жилы! Не в супостатские страны — к царю православному еду! — прорвался, не вытерпев, муж.

— А куды я с робятами денусь? Семь душ нарожал, да к царю! Бери их с собой!

— Что ты воешь, Устинья Самойловна! Люди в Литву да в Неметчину ездят — не гинут! — вмешался посадский из провожатых.

— Из Москвы белил да румян привезет! — засмеялся казак.

— Она, дура, страшится — муж из Москвы не воротится!

— Кому такой надобен! Мужичок с кувшин, борода с аршин, ножки кренделем! — подхватили две зубоскалки казачки.

Толпа возбужденно кипела вокруг отъезжающих.

— Боярам в руки нашего челобитья не давайте, одному государю! — кричали посадские.

— Скажите ему все градские обиды.

— Постойте за мир — правду режьте!..

Истома не входил в Земскую избу. Оттуда в гурьбе челобитчиков вместе с Томилой вышел Савелий-рыбник, но в широкие дорожные пошивни вместо него сел Истома. Когда рыбничиха сунула ему в руки тяжелый мешок со снедью, глаза его злобно сузились и сверкнули. Томила, чтобы его успокоить, принял мешок и отдал сидевшему рядом в санях выборному от черного духовенства — монастырскому конюшенному старцу Пахомию.

Пахомий весело подмигнул Иванке:

— Вот мы и сподобились с бачкой твоим к государю в гости! Не плоше бояр! То-то, малый!.. Воротимся — пирогов привезем.

— С добром воротитесь, то всем городом напечем пирогов! — весело отозвался кто-то в толпе.

Истома, сидя в санях, казалось, не видел и не слышал всей толпы, не замечал ни детей, ни бабки Ариши, несмело топтавшейся позади детей. Громкий голос рядом с санями пробудил его от задумчивости, глаза его потеплели. Он поманил к себе бабку. Она протискалась к самым саням.

— Прощай, мать, — сказал ей Истома, назвав ее так в первый раз за все годы. — Расти внучат… Спасибо тебе… Будет стрясется что, не покинь их одних…

Бабка всхлипнула. Торопливо, словно вспомнив забытое, полезла за пазуху под шубейку, трясущимися руками вытащила деревянный крестик, поспешно распутывая нитку.

— Из Киевской лавры[203]… кипарисовый, как и крест господень… Носи, Христос тебе в помощь, сынок мой… Истомушка… — тоже в первый раз прорвалась лаской бабка.

Истома надел крест на шею. Притянул к себе Федю и обнял за плечи. В обе щеки расцеловал прильнувшую к нему Груню. Иванка вскочил на задок, обнял отца со спины. Отец потрепал его по руке.

Пахомий взглянул на Иванку и усмехнулся.

— А ты, свет, смотри тут без нас — время горячее, головы не сверни! — сказал он.

— С бо-го-ом! — крикнул кто-то из передних саней.

Вся вереница повозок тронулась, забряцали дорожные бубенцы на тройках. Челобитчики, сняв шапки, крестились, кричали слова прощания.

Стая собак и толпа ребятишек кинулись в угон за поездом вдоль улицы к Петровским воротам.

8

В тот же день, как уехали челобитчики, Иванке пришлось расстаться с Кузей.

Кузя сразу вошел в мятеж, словно всю жизнь только того и ждал, словно о том мечтал, и затем покинул отца и мать и ушел бродяжить с Иванкой… Он вошел в мятеж не горячась, но положительно и спокойно. Он говорил как равный с Томилой Слепым о земском ополчении, и его слушали серьезно и внимательно, как рассудительного взрослого советчика.

Когда зашла речь о том, чтобы отправлять по городам письма, то дядя Гаврила вместе с Томилой Слепым послали Кузю в Остров, Воронач и Опочку. Ему дали земские письма. И Кузя, сложив котомку, простился с Иванкой и обнялся с дядей. Иванка просил также послать и его, но его не пустили. Иванка махнул Кузе рукой и опечалился. Ему казалось, что Томила не хочет его посылать, потому что он не уберег посадский извет от Собакина, и он не смел настаивать и оправдываться…

С уходом Кузи из города Иванка стал одинок. С Якуней он не встречался, избегая бывать в доме кузнеца, а к Захарке испытывал только вражду…

Иванку мучила обида и ревность. Не раз подходил он к дому Мошницына, стоял у ворот и, не решаясь войти, уходил… Он брел к Мирожскому монастырю или обратно в город, но издали снова ему начинало казаться, что встреться он на одну духовинку с Аленкой — и все разъяснится…

Один раз он совсем готов был войти в дом, когда навстречу ему из дома Мошницына вышел Захар, весело напевая… Иванка шмыгнул в чужие отворенные ворота… И вдруг здесь в сумерках неожиданно столкнулся с Якуней и отшатнулся.

— Чего тебе тут? — засмеялся Якуня. — Не совестно? Мимо ходишь, а к старым знакомцам и глаз не кажешь!..

— Не хочу с Захаркой встречаться.

— Боишься — бока наломает?!

Иванка молча сунул кулак под нос Якуни. Захарка прошел мимо ворот. Обледенелый снежок хрустел под его шагами.

— Теперь не боишься? Идем, — позвал Якуня.

— Куда?

— К нам идем. Алена-то рада будет!

— Недосуг, — отмахнулся Иванка.

— Ты что — на Аленку сердит за Захарку?

Иванка почувствовал, как загорелись у него щеки и уши, но он сказал, стараясь казаться равнодушным:

— Да нет, так, недосуг. Занят я…

— Напрасно серчаешь, — вступился Якуня за сестру. — Ты бы еще года три пропадал, — а девке что, плакать сидеть?!

— Я не помеха — хоть за рогатого пусть идет! — огрызнулся Иванка. — Что ты ко мне прилип!

— Ну и дурак! — оборвал Якуня. — Девка тебя ждет, лишь батьке не смеет сказать про тебя — боится, что силой выдадут. А Захар день за днем все ласковей. Ты воротился, Аленка про то не знала. Я в воскресенье помянул за пирогом про тебя. Аленка вскочила да вон из горницы… Вот уж ден пять с Захаром и слова не молвит…

Иванка обрадовался:

— Я мыслил, уж их обручили.

— Чаял я меду пить на Захаркиной свадьбе, — поддразнил Якуня, — а мне что — и на твоей поднесут!

— А твоя свадьба скоро ли? — спросил повеселевший Иванка. Весь мир для него вдруг посветлел.