Степан Злобин - Остров Буян

• Название: Остров Буян
• Автор: Степан Злобин
• Издательство: Художественная литература
• Жанр: Русская классическая проза
• Год: 1981

В том входит роман «Остров Буян», посвященный известному событию русской истории середины XVII века — восстанию угнетенного населения Пскова в 1650 году против засилия феодального строя.

---

После работы в кузне Иванка с Якуней, не заходя домой, направились в город.

На берегу Великой толпа посадских в пестрых тулупах, кафтанах и шубах строилась ратным строем с пищалями, рогатинами и бердышами. Стрелецкий десятник кричал им слова приказов. Это были «новоприборные» из посадского люда.

Гаврила Демидов по совету с Козой указал обучать их наскоро ратному делу, чтобы быть готовыми и встать на защиту города, когда приспеет пора.

Иванка и Якуня были возбуждены, громко смеялись, с озорством толкали друг друга и задевали прохожих, грозясь посадским девчонкам обнять их черными от копоти, угля и железа руками. Девчонки с хохотом разбегались, кидались снежками, взрослые люди ворчали на озорных юнцов…

У Всегородней избы оба парня, остепенившись, умылись снегом, поправили шапки и опояски и, отряхнув снег, налипший к ногам, взошли на крыльцо.

— В стрельцы? — приветливо воскликнул Захар, увидев друзей, и снова склонился к работе, выписывая ярлык для пожилого кожевника, пришедшего записаться вместе с двоими юными сыновьями.

— Ну, давай: «Яков Михайлов, сын кузнеца Мошницына, от роду лет — осьмнадцать…» — смеясь, произнес Захарка и взялся за чистый ярлык. — Саблю, чай, хочешь привесить? — весело спросил он.

— Чего ж не привесить?! Ты ведь привесил! — сказал Якуня.

— Тебе к лицу будет с саблей — лицом румян, пригож, как девица! — насмешливо поддержал Захарка.

«Посадский», — вписал он.

Якуня зарделся и стал еще больше обычного похож на Аленку.

— В конные, что ли, писать? — подмигнул Захарка и, не дождавшись ответа, в углу ярлыка поставил большое «С», что означало «стремянный». — Держи, стрелец, — сказал он, протянув ярлык.

— Ты тоже в стрельцы? — спросил он Иванку.

Захар пододвинул поближе чистый листок и писал, бормоча: «Иван Истомин, сын звонарев, от роду лет…» Вдруг он остановился.

— Постой-ка, Ваня. Ты ведь не вольный… Ты ж из владычных людей.

— Врешь! Макарка хотел в холопы меня, а я не холоп. Я — гулящий! Кой я владычный, коль в кузне посадской тружусь?

— Верно, — в задумчивости сказал Захар. — Ну, погоди. Смотри, ярлыков бы никто не касался. Я — мигом.

Захарка вышел в соседнюю горницу. Иванка ждал.

Вошел Захар с недописанным ярлыком.

— Нельзя, Иван, — сказал он. — Я дворянина спрошал, писать ли холопов и трудников монастырских, — он не велит.

— Ты б воеводу бежал спрошать! — вспыхнул Иванка. — Мне что дворянин! Мне старосты земски указ, не дворяне!..

— Ну-ну, не ори, не ори! Не в конюшне! Тот дворянин от старост посажен к прибору стрельцов да по ратным делам. Молвил «нельзя» — и нельзя! Эк все холопы сбегут во стрельцы. Кто же работать в холопстве станет?!

— Где старосты земски? — со злостью воскликнул Иванка.

— Нету во Всегородней. Утре придешь — и будут! — сказал Захар.

Он разорвал ярлык, на котором начал писать Иванку, и обратился к вошедшему парню.

— В стрельцы? — как обычно, спросил он.

Якуня ждал у крыльца.

— Пошли за ружьем! — весело крикнул он, махнув своим ярлыком.

— Иди к чертям! — оборвал Иванка, и, сорвав на Якуне обиду, с болью в горле он, не оглядываясь, бросился прочь от Земской избы.

На другой день Иванка, оставив работу в кузне, явился в Земскую избу к Гавриле.

— Дядя Гавря, вели Захарке меня приписать в стрельцы.

— Ишь, возрос воевода! — усмехнулся Гаврила. — Чего же тебя не писать! Под носом, глянь-ка, темнеет чего — не сажа! Пишись, пишись!..

— Он не пишет, — мрачно сказал Иванка.

— Пошто?

— Дворянин не велит какой-то. Сказывает — ты, мол, холоп и нельзя во стрельцы!

— Ишь ты, дело какое!.. Какой дворянин сказал?

— А я знаю?!

— Захар! — громко окликнул Гаврила.

Захарка вбежал.

— Пошто не пишешь Ивана в стрельцы? Кто не велит?

— Иван Чиркин. Ты сам наказал его слушать, а он не велит холопов писать… Посадских — писать, а холопов не мочно.

— Да я, Гаврила Левонтьич, ведь я не холоп. Макарий корыстью хотел меня ставить в трудники, а записи нет на меня. Я гулящий… Какой я холоп!.. — с обидой и горечью заторопился Иванка.

— Постой, воевода, постой, не спеши, — остановил его хлебник. — Ты, слышь-ка, иди да работай, а завтра во всем разберемся. Чай, хочешь не ты один!..

— Были еще у тебя холопы? — спросил Гаврила Захарку.

— С десятка два было, а станем писать — прознают и побегут отовсюду, — ответил Захарка.

— Ступай, Иван, разберемся. Завтра скажу, не горюй! — утешал Гаврила.

Но Иванку не успокоил его степенный и ласковый голос. Он уже не пошел в кузню, а возвратился домой.

Взглянув на него, бабка сердцем почуяла над любимцем невзгоду.

— Что стряслось, голубочек? — спросила она. — Что ты черен, как туча?

— То и черен — где б жернова взять, не знаю…

— К чему тебе жернов?

— Веревку на шею да с жерновом в воду!

— Ох, господи Сусе! Да что ты! Обидел кто?

— Все Захарка проклятый! Повсюду Захарка!

— А мы краше сосватаем, Ваня, — успокоила бабка.

— Да я не об том…

— Об чем же, Ванюша? Уж ты мне скажи. Кто лучше бабушки присоветует! Вместе рассудим.

И слово за словом бабка выпытала его обиду.

— Все минется, Ваня. Правда на свете всегда победна!

Захватив кошелку, словно идя на торг, бабка направилась во Всегороднюю избу.

Оба старосты были на месте.

— Чего же вы с малым творите, бессовестны люди! — воскликнула бабка входя.

— Что стряслось, Лукишна? — спросил кузнец, ничего не слыхавший о том, что случилось с Иванкой.

— Не тебе бы спрошать, не мне ответ держать, — отрезала бабка. — Пригрел ты змея за пазухой. Сказывают, и дочку ему же прочишь.

— Кому дочку прочу? К чему тут дочка в земских делах! — огрызнулся Мошницын.

— Все к одному: обижаешь Ивана, а того-то балуешь! Захарка твой, ненавистник Иванушкин, злобу держит на малого. А в чем тут Иванка винен, что девке люб!.. Ликом румян, волосами кудряв дался и умом взял, и силой, и вежеством, а что твой Захарка? Недаром робята с мальства прозвали Пан Трык: зипун-то нарядный, а разум, вишь, с пятнушком — с равными сварится и старших не почитает… Не-ет, Иван не таков!..

— Да ты что, свахой, что ли, пришла, кочерга? Не к месту! — со злостью сказал кузнец. — Нет иного дела, как Ваньку хвалить, так ступай отсюда.

— Ка-ак так «ступай», всегородний староста?! Да куды ж ты меня, горожанку псковскую, из Земской избы гонишь! Что же мне, на съезжую к воеводе за правдой ходить?! Неправду в Земской избе творишь, а за правдой на площадь? Не те времена: я на площадь пойду, своею рукой во сполох ударю. С дощана закричу народу, как ты с Захаркой измену копишь. Я те дам «кочерга»! В земском месте да старухе охальное молвишь!..

Все бывшие в Земской избе побросали дела, обратясь к бабке.

— Постой, Лукишна, не горячись, не надсаживай печень — сгодится, — вмешался хлебник. — Ты толком сказывай, чего ради пришла?

— Того ради и шла, чтобы правды добиться. Ты сам рассуди, Гаврила Левонтьич: али Иван кафтан посрамит стрелецкий? До смерти на правде стоять будет — в том и взрощен! Сызмала правду любить обучала. Али, мыслишь, он в чем оробеет? Ирода Ваську Собакина и огнем палил, и водой мочил, и за глотку давил. Ну-ка, кто другой на беспутника, на обидчика покусился? Немца кто поймал на Великой? А ныне ему и «спасибо» от мира: иди, мол, не надобен!

— Во-он ты про что! — наконец догадался хлебник.

— Во-он про что! А ты думал? И сказываю — измена!

— Какая же в том измена? — спросил Гаврила с едва заметной усмешкой.

— А такая! Владыка измену на город творил? Творил. Иванкина бачку в железы продал? Продал! А Захарка Ивана владычным холопом пишет! Где же правда? Пошто его во стрельцы не берут? Захарка у вас своеволит! Он, вишь, старостам земским указ. Своего-то умишка у старост не вдосталь?.. Аленка молоденька девка — и та разумеет лучше…

— Ты вот что, старуха: ты дочь мою не срами! — оборвал кузнец.

— Мне срамить?! Да кого, Алену? Срамить?! Да издохни я разом на месте!.. Такую жену бы Иванушке — и умерла бы спокойно! Не в бачку дочка далася: не девка — жемчуг бурмитский! — кипя негодованием на кузнеца, разливалась бабка. — Тьфу, да что я, старая! Не к тому сейчас слово, — спохватилась она. — Во стрельцы-то Ивана писать укажи Захарке, Гаврила Левонтьич!

— Указал уж, Лукишна, пусть приходит, — сказал Гаврила, — никто перечить не станет.

— Указа-ал? — удивилась бабка. — Чего ж ты молчишь, бесстыдник! Пошто ж я слова золотые на ветер пущаю! Так, стало, идти Ивану?

— Идти, Лукишна, идти, — подтвердил хлебник.

Воротясь с пустой кошелкой домой, бабка взъерошила кудри любимца.

— И все-то ты попусту плел, неразумный!.. Иди да пишись во стрельцы — никто тебе в том не перечит! — сказала она и радостно расцеловала питомца.