Светлана Кармалита - Что сказал табачник с Табачной улицы. Киносценарии

• Название: Что сказал табачник с Табачной улицы. Киносценарии
• Автор: Светлана Кармалита
• Издательство: Сеанс, Амфора
• Жанр: Сценарии
• Год: 2006
• ISBN: 5-367-00232-3

В сборник вошли избранные сценарии классиков отечественного кинематографа Алексея Германа и Светланы Кармалиты. Вступительная статья — П. Вайля, послесловие составителя Л. Аркус.

---

В этот же день мне купили красные английские штаны. То, что из этого вырастет несчастье, я сразу не определил. Хотя они мне не понравились.

Случилось это так. Днем задул северный ветер, заклубил в подворотне снег, и меня не взяли в магазин. Потому что в магазинах жарко и при выходе сразу может продуть. А ведь нам надо ехать. Все отправились в магазин, где Николай Иванович купил ковровую дорожку, Иван Николаевич — целую связку тортов, тетя Клава — ситечко на чайник, а мама — эти красные английские штаны.

— Знатные штаны, — сказал Николай Иванович.

— Только-только, — сказала тетя Клава.

— С этими штанами у меня уже опустились руки, — сказала мама, — ну и повезло же нам, Бобка. Надо было купить две пары. Главное, я рада, что тебе есть в чем ехать к папе.

Тут Николай Иванович выстрелил из бутылки шампанского, и все выпили тост за мои новые штаны, за дружбу, за мир и за моего папу. И стали танцевать. Николай Иванович с мамой, Иван Николаевич с тетей Клавой. Причем Иван Николаевич танцевал очень смешно, и я смеялся до упаду.

Потом Иван Николаевич надел на гребенку бумажку и заиграл вальс. Если смотреть от окна, то Иван Николаевич и Николай Иванович совершенно не похожи. А если от двери или сбоку, то просто одно лицо. Но вообще-то ничего странного в этом нет. Ведь все говорят, что я тоже похож на папу. Только мой папа — офицер, а я еще нет.

В разгар нашего веселья прибежал Ушан. Я угостил его яблоком, лимонадом и показал новые штаны.

— Ну как, Ушан?

— Да что-то они уж больно красные, Бобка… и пуговицы какие-то клетчатые… Ты бы попросил их перекрасить… У меня вот бабушка перекрасила рубашку, и получилась как новая.

Я уже понимал, что Ушан прав и добра с этими штанами не будет. Просто я не сказал себе об этом решительно. Но на Ушана рассердился.

— Ты, Ушан, принеси мое приспособление, — строго говорю я, — а то мама хватится сетку-авоську и будет меня ругать. На вот тебе еще яблоко и уходи. Нечего тебе здесь делать. Потому что у нас в квартире сейчас много оружия и секретных документов.

Ушан сразу все понял.

— Да ты что, — говорит, — Бобка, да я ничего… очень хорошие штаны.

А мама из кухни:

— А ты что, Толя, уже уходишь?

А я:

— Его бабушка ждет.

Ушан потоптался немного и говорит в сторону товарищей Чистовичей:

— А нельзя их попросить спуститься во двор и выстрелить один или два раза…

Тут я его совсем добил.

— Некоторым, — говорю, — можно попросить, а некоторым никак. Во дворе, конечно, стрелять нельзя, потому что у наших пистолетов очень мощные пули. Но мы, наверно, завтра поедем стрелять в лесопарк…

Тут Ушан совсем скис и говорит фальшивым голосом:

— Да нет, — говорит, — неплохие штаны… Пожалуй, не надо их перекрашивать… В общем-то даже хорошие штаны, — потоптался еще и ушел.

А я отозвал маму в сторону и говорю:

— Как ты думаешь, — говорю, — они не очень красные, эти штаны? Может, их лучше перекрасить в неяркий цвет?

Но мама подхватила меня, потанцевала со мной немного и говорит:

— Эти штаны мы перекрасим только через мой труп. Никого не слушай. Это замечательные мужские штаны. Кстати, все английские солдаты ходят именно в таких штанах. Так что можно считать, что это даже военные штаны. Никого не слушай, это у тебя лев.

Я знаю историю про льва. Это очень смешная история.

— Мама, ты расскажи всем, — прошу я, — а то всем непонятно.

— Это было давным-давно, — смеется мама, — в доисторические времена… Мне был год, моей сестре Марине столько, сколько Бобке сейчас, Юра и ты, Коля, жили где-то в Туркестанском округе и даже не подозревали, что я есть на свете…

— А я летал вороной в Африке, — вмешиваюсь я.

Все засмеялись, а мама сказала:

— Не перебивай. Так вот. Моя мама работала тогда в зоосаде, и там погибал львенок… Какая-то инфекция… В общем, а мы уезжали на лето в Ярославскую область… Глушь, там и света не было, и мама кого-то уговорила и взяла этого львенка с собой… там она отпаивала его молоком. Мы с ним ходили на речку и даже на почту, но, конечно, никому не говорили, что это лев. Мама выдумала, что это какая-то редкая собака, что ее привезли из Германии, ну и еще что-то, и все привыкли, что собака и собака… Только жалели ее, что она не умеет лаять. И когда мы уезжали, все пришли провожать нас, и пастух пришел, пьяненький… Отозвал маму в сторону и тихо так говорит ей на ухо: «Ты, Ксюша, никому не верь… Это у тебя лев».

С тех пор мы в семье так и говорим. Мама папе, я Юре, а теперь уже и Бобке.

— Так что никого, Бобка, не слушай. Это у тебя лев.

Тут в дверь позвонили, и все пошли встречать тетю Марину.

Ночью я проснулся, в коридоре горела лампочка, и свет падал на мамину тахту, на которой в разные стороны головами крепко спали оба товарища Чистовича. И от того, что света было мало, они опять были похожи друг на друга. Только лицо у Ивана Николаевича во сне было сердитое, а Николай Иванович во сне улыбался.

Тихо вошла мама в халате и села ко мне на кровать.

— Ты что не спишь, Бобка? — спрашивает.

— А ты что не спишь? — это я у нее спрашиваю.

— Я посуду мою. Знаешь, сколько накопилось…

— Мама, — спрашиваю, — а почему он во сне хихикает?

А мама:

— Он не хихикает, он улыбается. Ему, наверно, снится что-то приятное. Когда ты родился, Коля с Дальнего Востока, он тогда там служил, прилетел к нам в Тюмень и привез детскую кроватку.

— Что-то я его не помню, — говорю.

А мама:

— Ладно, спи, дурачок. Положи на ухо подушку и спи, — и ушла из комнаты.

В доме напротив горит одно окно, там, наверно, забыли выключить свет. На стуле около двери висят, расставив ноги, новые красные штаны с клетчатыми пуговицами. Вдруг они подпрыгнули и убежали в коридор. А я этому не удивился.

Чего я боялся, то и получилось. Даже еще хуже.

Ну зачем надо было покупать эти штаны?!

Во дворе на солнце они стали еще краснее.

Как только я утром вышел, ко мне сразу подошел Толян-Обезьян.

— Что это у тебя за штаны? — говорит. — В красных штанах ходит только Иван-дурак. Ты разве не знаешь?

Я ему отвечаю то, что заранее приготовил:

— Не знаешь, Толян, не болтай. Это самые настоящие английские военные штаны. Тут есть даже такая штрипочка для ножа… Мне их товарищи Чистовичи привезли из одной военной части, — ну и расстегиваю пальто, показываю всем штрипочку. У меня на эту штрипочку была надежда.

Толян эту штрипочку осмотрел, потом всем показал, потом как закричит:

— Три ха-ха! Это для подтяжек! Это все знают. Ты любую книжку открой, и там Иван-дурак в красных штанах!

И тут все как с ума сошли.

— А-а-а-а! — кричат. — Иван-дурак объявился! В красных штанах! Иван-дурак! Красные штаны!

— Честное слово, — объясняю я. — Это английские военные штаны. Ведь если бы штрипочка была для подтяжек, она бы и сзади была. Ведь подтяжка на плече держится. А эта — для ножа… Вы посмотрите… — прошу я. — Для ножа… Вы посмотрите…

Но никто меня не слушает.

Не буду, не буду обращать внимания. Если не буду обращать внимание, им станет скучно. Вот лед буду каблуком колоть, пузыри из-подо льда выпускать. Давайте, пузыри, вылезайте!

В любой момент во двор могут вернуться товарищи Чистовичи! Вернуться и все это услышать!

Тут как на грех тетя Поля выходит.

— Ой! Бобка! — она хлопает себя по бокам руками. — Вот это у тебя штаны. Всем штанам штаны! К таким штанам царевну заводить надо!

— Это же английские военные штаны! Вот даже штрипочка для ножа есть… Вы разве не знаете?

Она меня по голове погладила и говорит:

— Безобразники эти англичане, Бобка. А кто, — говорит, — Бобку будет обижать, граждане-товарищи, тот пусть ко мне насчет тачки даже не подходит… — и пошла себе.

Все притихли, пока она не ушла. А как только ушла, совсем взбесились. Совершенно им скучно не делается, наоборот, мне становится невмоготу.

Вскакиваю я и бегу во второй двор, в проход между железными гаражами.

Вот надо мной висит моя сетка-авоська. В ней кирпич, вот к ней привязаны ноги Ушана. А вот и сам Ушан хмурится на солнышке.

— Что же ты сидишь, Ушан? — я уже чуть не плачу. — Ты же вчера хвалил мои штаны, а сегодня молчишь… Ты-то ведь знаешь, что это за штаны…

— Уж больно они красные, Бобка… Я же сразу сказал…

Все. Я залезаю на сугроб, трясущимися руками развязываю сетку-авоську, низко наклоняю голову, чтобы ни на кого не смотреть, и с авоськой и кирпичом бегу домой.

Уж не знаю, как там в Англии делают штаны, только к ним ничего не пристает. Трешься и трешься этими штанами об штукатурку, вспотеешь весь, посмотришь — почти ничего. Шлепнешь ладонью — пыль поднимается, и опять все чистое. Нитки на них как железные. Кран парового отопления и то их не берет. Не может, и все. Я бегу по лестнице на наш шестой этаж и смотрю на свои ноги. Там, где темно, на моих ногах штаны как штаны. А у окон, на лестничных пролетах, они так вспыхивают, что просто жить не хочется. Добежал до нашей двери, шандарахнул в нее пяткой несколько раз, мама двери открывает.