ГАРРИ ТАБАЧНИК - ПОСЛЕДНИЕ ХОЗЯЕВА КРЕМЛЯ

• Название: ПОСЛЕДНИЕ ХОЗЯЕВА КРЕМЛЯ
• Автор: ГАРРИ ТАБАЧНИК
• Жанр: Историческая проза

---

ТАСС шлет телекс в редакции местных газет, разрешающий им перепечатку письма Андреевой. Смышленым редакторам долго объяснять не надо было. Срабатывал привычный рефлекс. Если разрешается, значит надо печатать. Пока известно, что лишь одна газета в Тамбове не воспользовалась разрешением и не только отказалась напечатать его, но и выступила с критикой письма ленинградского химика. Повсюду царили растерянность, паника и пораженчество.

Происходившее служило подтверждением того, что, захватив инициативу на не поддержавшем Ельцина Пленуме ЦК в октябре прошлого года, развив успех в январе, когда Политбюро отвергло предложение о предоставлении более широких прав кооперативам, и устроив из снятия Ельцина показательный процесс со всенародным его покаянием, Лигачев по-прежнему наступает.

КОМУ СУШИТЬ СУХАРИ

„До 13 марта сего года я не раз задумывался, не пора ли сушить сухари. Особенно настойчиво эта здравая мысль просилась в те дни, когда публично заверялось, что годы, называемые нами годами застоя, были неплохими годами жизни”. Так начнет позже, когда обстановка прояснится, свою статью в газете „Московские новости” А. Стреляный. После опубликования письма Андреевой автор приходит к выводу, что пора заготовленный хлеб „поставить в духовку”. Опять же после боя драматург М. Шатров вспомнит о трусости тех, кто за день до того клялся в своей верности перестройке и утверждал, что избавился от страха и перестроился.

В общем, интеллигенция готовилась к посадке, в который раз доказывая, что может действовать только по команде, что сама выступить на защиту своих интересов и интересов страны не способна. Пока властители дум и инженеры человеческих душ трусили и безмолвствовали, Горбачев пребывает в Югославии, а его верный помощник А. Яковлев — в Монголии. Но не надо забывать, что Монголия была не только местом ссылки Молотова, но что отсюда двинулись сметавшие своих противников тучи Чингисхана, а Югославия была первой коммунистической страной, отколовшейся от сталинского лагеря и проявившей самостоятельность. Путешествуя по ней, Горбачев мог еще раз убедиться в справедливости замечания Тито о том, что „экономические реформы в коммунистических странах невозможны. Возможны только политические реформы с экономическими последствиями”. Положение в Москве подтверждало это.

Чего же добивался Лигачев? Сказать, что в эти мартовские дни вышли на битву две силы — одна консервативная, а другая прогрессивно-реформаторская, было бы упрощением. Обе эти группы подвижны. Как во времена древней Руси, когда удельные князья меняли свою лояльность и „отъезжали” или „переметывались” от одного великого князя к другому („претерпев, как писал князь Курбский, от него гонений”) или же решив, что новый союз сулит больше выгод, так и во времена обкомовских удельных князей полагаться на верность сподвижников, с тех пор как власть диктатора ослабела, было нельзя.

Устойчивых границ между двумя группировками не существовало. Выступавшие за реформы в экономике, к примеру, могли быть ярыми противниками какой бы то ни было либерализации режима. Сторонники изменений внутри могли по-прежнему оставаться приверженцами проведения имперской внешней политики.

Лигачеву, как и остальным в руководстве, было ясно, что брежневское правление завело страну в тупик. Поэтому он и поддерживал выдвижение в генсеки Горбачева. Через три месяца на партконференции он скажет, что выбор мог быть иным, и поведает, что своим избранием Горбачев, кроме него, обязан Громыко, Чебрикову и Соломенцеву.

Так почему же, поддержав кандидатуру Горбачева, через три года Лигачев предпринимает наступление против него? Сказанное Громыко о том, что они голосовали за человека, а не программу, раскрывает суть происходив шего в Кремле и доказывает, что Горбачев никакой своей программы не выдвигал. Да этого от него никто и не ожидал. Более того, выдвини он или кто-либо другой свою программу, шансы на избрание у него были бы нулевыми. Политбюро нужен был человек, способный более решительно проводить в действие принятую программу, и наиболее подходящим для этого на фоне всех остальных представал Горбачев.

Горбачев вначале намерен был следовать методам своего ментора Андропова, пытаясь исправить положение в экономике подстегиванием и укреплением дисциплины. Суть их в свое время сформулировал Ключевский, по поводу реформ Петра 1 заметивший: „Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе... хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно”.

Советская действительность конца 80-х годов вынудила Горбачева предпринять такие, шаги, о которых он первоначально и не думал. Убедившись, что и этого недостаточно, он начинает призывать к реформам политической системы. Вот тут он и столкнулся с сопротивлением группы Лигачева, выражающей идущую от Ленина к Троцкому и от него к Сталину и Андропову тенденцию решать проблемы полицейско-диктатор-скими методами. Лигачев опять хочет испробовать все тот же половинчатый метод ограниченных реформ.

Коммунистам всегда кажется, что в основном все правильно, но где-то и в какой-то момент кем-то была допущена небольшая ошибка, и отсюда все беды. Если попытаться вновь и устранить эту ошибку, а то и пострелять тех, кто допустил ее, то все пойдет как надо. Если и на этот раз выйдет не так, опять надо кое-что исправить и опять пострелять тех, кто на сей раз допустил ошибку. И так до бесконечности. Если следовать логике коммунистов, иного пути быть не может. Выступая за медленное и ограниченное лишь экономикой проведение реформ, Лигачев показыва-ал, что он не только против исправления политической системы, но и против устранения даже наиболее проржавевших балок, подпирающих ее. Он принадлежит к тому поколению, для которого сделать это — значит признать, что какая-то часть их жизни, а может, и вся жизнь была ошибкой.

Другая тенденция тоже опирается на Ленина, указывая на его терпимость к плюрализму в годы НЭПа, но забывая о том, что это была терпимость вынужденная, что распространялась она только на экономику, что при Ленине в изгнании оказались все, абсолютно все политические партии России от правых до левых. Эта тенденция снижает роль полицей-ско-административных методов, выдвигая на первое место амальгаму, состоящую из пропаганды новых лозунгов, дающих очередной рецепт наиболее верного решения всех проблемки перестройки аппарата и перетасовывания кадров. Все это создает видимость активной деятельности руководства.

Страна вновь наполняется звуками бравурных маршей. Все вроде бы приходит в движение. Его иллюзия может оказаться даже настолько сильной, что никто и не заметит, что все стоит на месте и никуда не двигается.

Однако во всех случаях диктатура не перестает оставаться диктатурой. При Ленине она щеголяет в кожаных куртках чекистов, Сталин надевает ежовые рукавицы, Хрущев снимает их, Брежнев предпочитает действовать в бархатных перчатках, в дрожащих руках Андропова появляется плетка. О том, как ее применять, какими должны быть масштабы ее применения, а следовательно и роль полицейско-охранительного аппарата, будет ли его деятельность введена в границы законности, вот это, и было главным камнем преткновения разногласий между Лигачевым и Горбачевым. Но цель у них оставалась общей. И тот и другой стремятся спасти социализм. Они, как еретики, молящиеся одному богу, но готовые перегрызть друг другу глотку из-за расхождений в тексте молитвы. Это борьба двух еретических групп, утверждающих правильность своего прочтения общего бога — Ленина. Нечто похожее происходило в XVI веке — так же яростно выступали друг против друга Иосиф Волоцкий и Нил Сорский. Коммунизм ведь не столько привносит в мир

новое, сколько развивает и опирается на то, что уже давно знакомо.

Публицист Иван Санин, вошедший в историю под именем Иосифа Волоцкого, — сторонник твердой безграничной власти, преследования и казни отступников и „враг всякой свободы”. Монах Сорский терпим к еретикам, или, как бы мы сказали сегодня, инакомыслящим; он за то, чтобы истина была воспринята душой.

Бердяев называет его „защитником свободы по понятиям того времени”. Борьбу этих двух тенденций можно проследить в разных странах, в разные века на всем протяжении человеческой истории. Одна опирается на принуждение силой, другая полагается на убеждение словом.

То, что при характеристике современного положения в Советском Союзе приходится ссылаться на ХУ1 век, удивления вызывать не должно. Советское государство с его назначенными центром воеводами — секретарями обкомов, у которых есть свои, зависящие от них, а не от волеизъявления населения, вассалы, — вся эта типично средневековая пирамида — повторение той же начавшей складываться в ХУ1 веке и получившей завершение при Иване Грозном системы государственной власти. Выдвинутое тогда требование писателя и дипломата боярина Федора Карпова о том, чтобы „всякий град и всякое царство, как писал Аристотель, управлялось бы начальником по правде и известно было бы законами праведными, а не терпением народным”, злободневно звучит и ныне. Именно тогда, в ХУ1 веке начала складываться „психология доносительства” ставшая одной из основных черт советского режима.