Алексей Ручий - Песни/Танцы

• Название: Песни/Танцы
• Автор: Алексей Ручий
• Жанр: Русское современное
• ISBN: 978-5-4474-0579-3

Контркультурный роман о герое Поколения Y, пытающемся найти себя в реальности конца нулевых – начала десятых годов 21-го века, чьи жестокие правила и образы подчас оказываются гротескней и страшней правил и образов являющегося ему мира-перевертыша с подвластным кровожадному Минотавру городом-лабиринтом, по которому рыщут беспощадные убийцы – тени и отражения нас самих.

---

Не знаю, какой смысл вкладывался в этот вопрос и какой от меня ждали ответ. Я не привык жалеть о содеянном, хотя уколы совести за некоторые поступки мне и приходилось испытывать. Но жалеть… Нет, это слишком мелко и глупо — ковыряться в прошлом. Накручивать себя из-за того, чего уже изменить нельзя. Тем более, наживать головную боль от чьего-то осуждения. Ошибаются все, а кто не ошибается — тот либо гнусный лицемер, либо, что вероятнее, остывший труп.

— Как только благоразумие говорит: «Не делай этого, это будет дурно истолковано», я всегда поступаю вопреки ему, — ответил я.

На меня вопросительно посмотрели.

— Это Ницше.

— И что вы хотели этим сказать?

— В сущности ничего. Я люблю рисковать. А когда рискуешь, мало задумываешься о последствиях. Возможно, в будущем о многом придется пожалеть, и уж осуждения избежать точно не получится. Только все это будет в будущем, а сейчас мне надо делать выбор, и я его делаю. Поэтому вряд ли… Вряд ли я о чем-либо когда-либо жалел — я бы так сказал.

— Мы вас поняли.

Сомневаюсь. Сомневаюсь, что меня поняли или поняли Ницше. Но это не важно.

Как ни странно, но на этом собеседовании я произвел благоприятное впечатление. Должность менеджера по продажам сервисной техники. Всяких уборочных машин и тому подобных агрегатов. Меня пригласили на стажировку. Я сказал, что должен еще подумать и только после этого смогу дать окончательный ответ. Мне сказали: всегда пожалуйста и дали визитку с контактным телефоном. Старик-Ницше не подвел. Никогда не подводил.

Домой к Стасу я вернулся под вечер, к тому времени он уже пришел с работы и пил пиво, слушая музыку на компьютере. Я спросил, как его дела.

— Отлично, — ответил он, — а у тебя?

Я рассказал ему про облом на филфаке.

— Ну и не переживай. Восстановишься по специальности, ты ж юрист тем более, или на следующий год поступишь на первый курс. Возьми лучше пива в холодильнике.

Я заглянул в холодильник. Там стояла пара бутылок пива, лежала кура-гриль и свежие овощи. Я достал одну бутылку и куру.

— А с работой как?

— Был сегодня на трех собеседованиях.

— Что предлагают?

— Работу предлагают.

— И как?

— Не очень.

Мы рассмеялись.

— Знаешь, по-моему, идеальной работы просто не существует в природе. Мне моя работа до кризиса еще более-менее нравилась: деньги, по крайней мере, были, а теперь что-то не очень: и денег мало стали платить, и начальство косо смотреть… Короче, как ни крути, а работа является хорошей только первые месяца три, ну, полгода — максимум. А потом она становится обычной работой. И это уже совсем другая песня. Пойдем покурим?

— Пойдем.

И мы пошли на балкон, я на ходу открыл бутылку пива. День прошел — и слава богу, так, кажется, говорилось у классика при описании образа жизни Обломовки, служившей литературным эталоном русского поместья девятнадцатого века. В двадцать первом веке эта установка продолжала эффективно работать, что свидетельствовало лишь о ее универсальности. Видимо, в ней было заложено нечто большее, чем просто слова. День прошел — и слава богу. Нас ждали новые дни, новые песни и новые пляски в этом неспокойном мире.

Танец в шумах

Мелкие песчинки духа шумов. Шум гуляет повсюду. Днем и по ночам я слышу шумы, тысячи их отголосков и оттенков. Розовый, коричневый, белый. Где-то в глубине темных провалов мироздания плачут низвергнутые боги.

— Эй, человек!

Кто-то шевелится во мгле, силуэт неразличим. Стервятник бытия. Наши камни, пущенные в других, возвращаются к нам, они летят слепо: ударяя в тела, чресла, лица. Публичный дом затравленных паучих.

Я смотрю вверх:

— Звезды, дайте прикурить от своего огня!

Смех. Тысячеголосый, неукротимый, мечущийся. Ах-ха-хах. Это парни из гильдии убийц, я их знаю. Вспарывают брюхо и выпускают кишки. Смерть крушит матрицу планеты.

Посреди города высится Зиккурат. Темные жрецы поют с вершины свои песнопения. Их голоса сливаются в мутный поток, который лентой Мебиуса опутывает город. Где-то играют джаз. Где-то звучит стон испускающей дух жертвы. Это город белого шума, этот город — Белый шум. Я изучаю его реальность.

Изгои. Убийцы, мародеры, беглые каторжники. Люди с ликами чудовищ. Пустота — это радость, ведущая в бесконечную тоску. Песни падших женщин.

— Они вероломны, тебе не кажется?

Чуть приподнята бровь, рассеченная зигзагообразным рубцом. Глаза, налитые кровью.

— Они — соль земли, пуповина Вселенной. Они поют свои хоралы из утробы матери. Ты в курсе.

Все в курсе. Очевидность — это сонм тенистых раздумий. Это люди с крабовыми клешнями вместо ладоней.

— Когда я работал в доке, у нас был парень с татуировкой в виде жука-скарабея, ползающего в женской матке.

Белый шум. Этот город сидит в моей памяти. Я возвращаюсь сюда уже много столетий. Квинтэссенция нашей искореженной и извращенной реальности. Город всех тех, кто вне закона. Табу для сверкающей в лепестках гармонии.

— Всецело.

— Ага.

Так проходят секунды, так умирают минуты, так ветры уносят часы, огонь сжигает года, черный эфир растворяет тысячелетия. Чадо своих детей.

Мы порождаем его, а он порождает нас. Все просто. Хромосомные кастраты вакуумом уничтожают время. Я веду диалог с ним.

— Как думаешь, что происходит в эту самую секунду на другой стороне планеты?

— Дети линчуют отцов.

Новые горизонты — Песнь 3. Куплет 1

Я вышел из здания бизнес-центра, где располагался офис компании, в которой я теперь работал, где-то в начале седьмого. Металлическая дверь за мной хлопнула с характерным звуком, словно сказала: до завтра. До завтра так до завтра. Главное, что понедельник — самый тяжелый по статистике, по всеобщему признанию, да и по моим личным наблюдениям, день — закончился. Рабочий понедельник в смысле. Все его оставшееся время, отделявшее мир от вторника, принадлежало мне и только мне.

Я направился по проспекту в сторону дома — жил я недалеко, минутах в двадцати неспешной ходьбы. Переехал в этот район, как впрочем и устроился здесь на работу, чуть больше месяца назад.

Никакой связи тут, как ни странно, не было. Я нашел работу и жилье практически одновременно, и то, что они оказались в одном районе, было просто удачным совпадением, не более того.

Мне везло в последнее время. Полоса неудач закончилась. Меня так и не взяли на философский факультет, восстанавливаться по своей специальности я тоже не стал, решив отложить вопрос учебы до следующего года, так как в любом случае мне нужны были деньги. Зато я нашел работу недалеко от дома. Или дом недалеко от работы — тут уж кому как нравится.

У Стаса я жил до конца июля. За это время мы поднадоели друг другу — это чувствовалось. Поэтому, когда мне позвонил другой старый приятель — Макс и сказал, что в квартире, которую он снимает, освободилась комната, я сразу же понял: это подарок судьбы. Я занял денег под будущую зарплату и въехал в новое жилье.

Почти сразу же меня взяли на работу в фирме по продаже компьютерных программ и систем. Менеджером. Чего и следовало ожидать. Я пополнил ряды офисного пролетариата.

По дороге домой я зашел в магазин и купил бутылку пива. Вчерашний день был проведен с огоньком: мы выбирались за город на шашлыки и изрядно набрались. Весь понедельник я просидел в офисе, вяло имитируя хоть какую-то деятельность. Сил работать по-настоящему у меня не было. Хорошо хоть никто не заметил моего состояния.

Взяв пива, я пошел в парк, который находился на середине пути между моей работой и домом. Устроился на скамейке и откупорил бутылку. С наслаждением сделал первый глоток.

Вообще моя нынешняя работа мне нравилась. Пока нравилась. Возможно, через некоторое время ей предстояло разочаровать меня. Но на данный момент, надо отдать ей должное, я получал удовлетворение от своего хождения на работу. Даже когда мне нездоровилось. Потому что в офисе можно было имитировать деятельность — и делать это было не зазорно, скорее даже естественно. Когда люди ничего не производят, должны же они создавать хотя бы какую-то видимость действия. Иначе все это рискует превратиться в насмешку над бытием, а бытие таких насмешек не прощает.

Моей начальницей была молодая еврейка с характерными вьющимися волосами и не менее характерным для представителей ее нации носом. Моложе меня на два года, но, в отличие от меня, уже руководила отделом. Из интеллигентной еврейской семьи, но, в отличие от меня, позволяла себе ругаться в офисе матом. Обладала достаточно узким кругозором, но, в отличие от меня, имела законченное высшее образование.

На досуге занималась плетением разного рода мишуры из бисера и даже на этом умудрялась зарабатывать деньги, и, в отличие от меня, совсем не пила. С чувством юмора. В общем, добрая и хорошая девушка. Во всем. Во всем, кроме денег. Вопрос денег для нее был болезнен. Она грызлась из-за каждого рубля со своим более высоким начальством. Видимо, сказывалась специфика ее нации, я был склонен так полагать, хотя она — единственный еврей, которого я, к сожалению или же к счастью, знал более-менее близко.