Алексей Ручий - Песни/Танцы

• Название: Песни/Танцы
• Автор: Алексей Ручий
• Жанр: Русское современное
• ISBN: 978-5-4474-0579-3

Контркультурный роман о герое Поколения Y, пытающемся найти себя в реальности конца нулевых – начала десятых годов 21-го века, чьи жестокие правила и образы подчас оказываются гротескней и страшней правил и образов являющегося ему мира-перевертыша с подвластным кровожадному Минотавру городом-лабиринтом, по которому рыщут беспощадные убийцы – тени и отражения нас самих.

---

Меню заведения не отличается изысканностью, но от него ее и не ждут, надо полагать. По крайней мере, я не разочарован, Олег тоже. Берем себе по тарелке макарон с сыром и овощной салат. Я киваю в сторону алкогольного меню, Олег морщится:

— Что-то я не хочу пить.

— Завязал, что ли?

— Вроде того. Надоело.

Его можно понять. Алкоголь — такая же привычка, как и каждодневная скучная работа, а после определенной черты — он может стать еще более скучной работой, чем та, к которой мы привыкли. Мы ищем в нем забвения, а он делает дыры в нас. Поэтому иногда просто необходимы паузы.

— Тогда предлагаю сок.

— Поддерживаю!

Берем по стакану яблочного сока, садимся за свободный столик у окна. По соседству выпивают местные завсегдатаи, как я себе их представляю. Мужчины с потемневшими лицами, неопределенного возраста неопрятные женщины. Все — с залегшими под глазами тенями. Испытавшие разочарование. Много-много лет назад. И уже навсегда.

— Чего это ты решил завязать?

— Алкоголь в последнее время не приносит мне радости, а без нее — зачем он нужен?

— Да уж. В последнее время вообще ничто не приносит радости.

— Радость — последняя искра детства…

Я делаю глоток сока.

— Значит, детство закончилось?

— Я бы сказал так: оно умерло.

— Детство умерло, да здравствует детство! — провозглашаю я тост, мы стукаемся стаканами с соком.

За соседними столиками звучат свои тосты, там пьют за что-то более метафизическое. Пожалуй, детство этих людей не умерло, оно забилось в какой-то темный паутинный угол, и теперь они пытаются его там заспиртовать.

— Может, мы умерли вместе с детством? — спрашиваю я.

— Да почти наверняка. Только эти, — Олег кивает на людей вокруг, — все еще живы. Они как зомби.

— Они и есть зомби, судя по их виду.

— Тем более.

В чем нельзя разочароваться — так это в том, от чего ты ничего и не ждал, на что не возлагал никаких надежд… в смерти, например.

— Как считаешь, в чем призвание человека?

— Это сложный вопрос…

— Любой вопрос сложный.

— Наверное, делать то, что тебе нравится, жить так, как хочешь…

— У тебя это получается?

Олег изгибает бровь.

— Частично.

— Вот у меня совсем не получается. Хотя года два назад я был бы рад и тому, что имею… Выходит, я не нашел своего призвания?

— Не знаю. Может, так, а может, и не так. Ты бы не заморачивался сильно…

— Я и не заморачиваюсь, просто констатирую факт. Все мы хотим быть теми, кем никогда не станем, а становимся по итогу теми, кем не хотели бы быть ни при каких раскладах…

— И?..

— …и привыкаем к этому. В конечном счете, даже роли последних неудачников или мерзавцев начинают нам нравиться. За неимением лучшего, конечно.

Чем больше слов — тем меньше смысла. Что говорить, когда жизнь катится в пропасть, а ты и рад этому? Я замолкаю.

Мы молча поглощаем макароны с засохшим на них сыром. И макароны, и сыр почти безвкусны. Возможно, это даже к лучшему. Особенно, если учесть, где их готовили.

За соседним столиком происходит какое-то движение, затем со стола грохает посуда — кажется, тарелка, раздается звон, и куча осколков разлетается по покрытому керамической плиткой полу. Слышится ругань, хриплые утробные голоса жителей подземелья.

Женщина за прилавком, которая продала нам макароны и которая тут за администратора и официанта одновременно, прикрикивает:

— Будете бить посуду, вышвырну на улицу!

В ответ ей звучит заискивающий голос:

— Мариночка, прости. Мы сейчас все уберем.

После этого из-за стола выползает сухонький мужичок и нетвердой походкой движется к прилавку. Там его уже ждут метла и совок, которые тянет женщина по имени Марина. Тихо матерясь, мужичок убирает осколки. Кажется, на всех остальных посетителей заведения эта картина не производит ровным счетом никакого впечатления.

— До мордобоя не дошло — и слава богу, — говорит Олег.

— Думаю, бить друг другу морды им уже наскучило.

— Скорее всего.

Отставляем пустые тарелки и допиваем сок.

— Ты точно пить не будешь? — спрашиваю я еще раз Олега.

— Точно. Я в завязке. Железно!

— Ну, раз железно — значит, железно. Пойдем дальше?

— Пойдем.

Покидаем мрачное заведение, выходим на улицу, пропитанную томным теплом августовского вечера. Во дворах-колодцах гулко звучит эхо: детские голоса с игровых площадок и сиплая ругань жителей коммуналок.

Движемся в сторону Фонтанки. Мимо вяло текут пешеходы, проезжают машины. Весь город замедляет свое движение, ловя минуты и секунды этого вечера. На пересечении одной из улиц играет уличный музыкант. Мы останавливаемся возле него — послушать.

— Постоим немного? — спрашивает Олег.

— Ага.

Музыкант играет на гитаре и губной гармонике, закрепленной возле его лица на специальном держателе. На нем шляпа и футболка с портретом Боба Марли, а также порванные в нескольких местах джинсы. На ногах — резиновые тапочки. Он проводит пальцами по струнам и начинает выводить вступление к «Восьмикласснице» группы «Кино».

Пустынной улицей вдвоем

С тобой куда-то мы идем…

Музыкант начинает петь, Олег улыбается:

— Вдвоем… по улице… Почти про нас.

— И кто из нас восьмиклассница?..

Вопрос повисает в воздухе. Конечно, нет смысла на него отвечать. Это просто шутка и всего.

Августовский вечер — квинтэссенция нарастающего разочарования. Ты не успеешь в Вечность, как быстро ни беги… Лето кончается, а что ты сделал за это лето? Сидел в офисе, в котором даже нет кондиционера, и что-то впаривал таким же замыленным менеджерам и бабушкам-бухгалтерам…

— Тебе не кажется, что наша жизнь — лабиринт, из которого нам никогда не выбраться?

— А это плохо?..

— Не знаю.

Я стою, слушаю уличного музыканта. Он играет на гитаре и параллельно выводит соло на губной гармонике. Музыка разливается по сырой мрачной улице Петербурга Достоевского, проникает в дома, в подворотни, в нездоровое нутро города, сливаясь с ним, становясь частью его.

— Эта музыка звучит здесь как реквием…

— Думаешь?..

— Я думаю, что что-то в этой жизни идет не так…

Олег молчит, осмысляет.

— Вполне возможно. Но другой жизни нам просто не дано. И потом, где гарантии, что в другой жизни у нас все получилось бы так, как нам хочется?

Он прав. Гарантий никаких. Я даже могу предположить, что в другой жизни все было бы еще хуже, еще скучнее и бессмысленней.

— Пойдем отсюда?

— Пойдем…

Через переулки, через подворотни, стиснутые каменными громадами домов, мы протискиваемся к Фонтанке. Пересекаем асфальтовую полосу, повисаем на чугунных решетках набережной. Шагах в двадцати от нас гранитные ступени, сбегающие к воде. Идем туда, спускаемся, садимся на ступени.

Пахнет речной тиной и мокрым камнем. По темной поверхности реки плывут радужные бензиновые пятна. Наши тени на воде колышутся и идут мелкой рябью, иногда принимая причудливые формы.

Метрах в пятидесяти от нас из воды торчат деревянные сваи — остатки старой набережной. Они покрыты зеленым налетом и похожи на гнилые зубы.

— Наверное, это была плохая идея — строить город на болоте.

— Вообще — да. У нас в институте этот феномен исследовался… Заболеваемость высокая и количество умопомрачений тоже. Но, строго говоря, выбора у Петра не было…

— Это у нас выбора нет, точно.

Молчим. Смотрим в воду, каждый думает свое.

— Это свойство человека — приспосабливать под себя места, малопригодные для жизни, — нарушает тишину Олег. — Населять их, менять среду…

Я смотрю на плывущие мимо бензиновые пятна. На мусор, который проглядывает со дна реки: пустые пивные бутылки и ржавый металлолом.

— Да? Я думал, что свойство человека, наоборот, — делать места, в которых он поселился, малопригодными для жизни.

— Не надо сгущать краски. Что человек точно умеет лучше всего — так это отравлять собственную жизнь, превращая ее — совершенно сознательно — в ад кромешный. Усложняя все настолько, что в конечном счете становится непонятно даже самому себе… Следует смотреть на жизнь проще…

— Для этого необходимо как минимум, чтобы вокруг было поменьше бессмыслицы…

— Бессмысленность — просто черта нашего времени. Нужно привыкать.

В принципе — да. Привычки нивелируют сомнения. Привычки заставляют уснуть даже совесть. Сила привычки — это сила темной стороны души, которая ждет своего применения. Привыкая, ты становишься равнодушен.

— Неудивительно, что большинство людей в таких условиях презирает свое бытие.

— Да, предсказуемо. У большинства нет прошлого, а соответственно, настоящего. Как думаешь, какие у них шансы на будущее?

— Никаких.

Мимо проплывает небольшой экскурсионный теплоход. На палубе несколько туристов, закутавшись в пледы, глазеют по сторонам, осматривают фасады старинных домов. Холодный ветер, гуляющий над рекой, теребит их волосы.