Елена Трегубова - Байки кремлевского диггера

• Название: Байки кремлевского диггера
• Автор: Елена Трегубова
• Издательство: Ad Marginem
• Жанр: Политика
• Год: 2003
• ISBN: 5-93321-073-0

Я проработала кремлевским обозревателем четыре года и практически каждый день близко общалась с людьми, принимающими главные для страны решения. Я лично знакома со всеми ведущими российскими политиками – по крайней мере с теми из них, кто кажется (или казался) мне хоть сколько-нибудь интересным. Небезызвестные деятели, которых Путин после прихода к власти отрезал от властной пуповины, в редкие секунды откровений признаются, что страдают жесточайшей ломкой – крайней формой наркотического голодания. Но есть и другие стадии этой ломки: пламенные реформаторы, производившие во времена Ельцина впечатление сильных, самостоятельных личностей, теперь отрекаются от собственных принципов ради новой дозы наркотика – чтобы любой ценой присосаться к капельнице новой властной вертикали.

---

– Во время посещения КамАЗа в Нижнем Тагиле Путин заявил, что… – диктовала я по мобиле в дикой спешке прямо из самолета, ловя оставшиеся секунды до взлета.

– Мы не в не Нижнем Тагиле, а в Набережных Челнах! – вовремя подсказывал кто-то из коллег.

– А мне уже все равно. Пусть скажет спасибо, что я еще могу вспомнить, как его-то самого зовут! – честно признавалась я.

Если учесть, что в перерывах между перелетами и написанием репортажей мне приходилось еще и выдерживать беспрестанные разборки с президентской пресс-службой из-за уже опубликованных текстов, а потом, в краткие счастливые мгновения приземлений на родной московской земле, бежать в редакцию и ночами (перед очередным вылетом) писать комментарии и аналитические статьи в коммерсантовский еженедельник Власть, – нетрудно посчитать, по скольку часов в день мне удавалось поспать: нипоскольку.

Я, конечно, понимаю, что Владимиру Владимировичу тоже было нелегко. Но ему-то хотя бы его же собственная пресс-служба нервы не трепала.

К тому же, я в отличие от Путина в президенты не рвалась и, возвращаясь из редакции домой в 4.30 утра только для того, чтобы прямо в одежде замертво упасть в постель на полчаса, а потом, в 5.00 – вскочить, переодеться и снова поехать в аэропорт, категорически не могла ответить на экзистенциальный вопрос: За что мне все это?!

* * *

– Ну что, завтра – в пять тридцать на нашем месте? – эту фразу мне приходилось в то время так часто слышать от Елены Дикун, что даже теперь, когда кто-нибудь из нас ее произносит, мы обе начинаем хохотать как безумные.

Под нашим местом подразумевался новый выход из метро Белорусская, неподалеку от Ленкиного дома, где во время наших поездок с Путиным она ждала меня утром, чтобы вместе ехать в правительственный аэропорт Внуково-2.

Представительница вражеского для Кремля (и на тот момент – для владельца Коммерсанта Березовского – тоже) лагеря Гусинского, Ленка Дикун стала для меня во время той предвыборной кампании без преувеличения персональным ангелом-хранителем.

Дело в том, что, к своему несчастью, по природе я – животное глубоко антиобщественное: мне бы лучше не с Путиным ездить, а дома полежать с Прустом в обнимку. И если мне долго не дают побыть одной, я потихоньку впадаю в состояние глубокого транса. Дыхание слабое. Пульс нитевидный. Реакция на окружающих практически отсутствует. В общем, система на вызовы не отвечает, попробуйте перезагрузиться.

Я настолько болезненно переношу насильственное пребывание в любом коллективе, что в детстве обе попытки родителей отправить меня в пионерский лагерь заканчивались одним и тем же: спешной эвакуацией меня оттуда после первой же недели, со страшными моральными травмами и расстройством желудка.

А с приходом Путина кремлевский пул журналистов как раз и превратился в вечно летающий пионерский лагерь.

Только вместо склизкой холодной каши на завтрак там была специальная, гастроколитная самолетная или гостиничная еда, а вместо принудительной зарядки и холодных обливаний – идиотские путинские мероприятия. Ну и, само собой, плюс ко всем удовольствиям – смотр строя и песни под управлением пресс-службы президента.

* * *

Надо добавить, что я еще и хроническая, убежденная сова, и когда просыпаюсь раньше двенадцати дня, у меня возникает жесточайшая депрессия с немотивированным, но стойким убеждением, что жизнь кончена. От любой еды в первой половине дня меня вообще с души воротит. А уж от людей – тем более.

Дикун оказалась чутким чудом природы: она умудрилась не только понять и простить все вышеописанные моральные уродства своей несчастной коллеги (то есть меня), но и начала меня активно спасать.

Она не только устраивала мне, полудохлой, побудку по телефону, когда нам надо было лететь с президентом, но еще и регулярно подвозила меня до аэропорта. По дороге она ухитрялась не обижаться, когда вдруг из общительного оптимиста, которым она видела меня накануне вечером, я превращалась в немого, угрюмого мизантропа.

– Так, Трегубову – не кантовать. Она не выспалась и злая, – отгоняла от меня Дикун словоохотливых коллег, которым ни свет ни заря почему-то не терпелось сообщить мне что-то чрезвычайно важное о погоде и шмотках.

* * *

Сначала нам приходилось выстаивать на машине минут сорок в длинной веренице других машин кремлевского пула на шоссе у поворота ко Внуково-2 (это – немного не доезжая Внукова-1). Потому что на воротах охране каждый раз почему-то не могли вовремя поднести списки.

Потом, уже у павильона аэропорта, после того как наша машина уже уезжала, охрана по неизвестной причине еще долго не пускала нас внутрь, и мы каждый раз вынуждены были топтаться, как бедные родственники, у крылечка, коченея на рассветном морозце. Причем не у центрального входа в аэропорт, а у черного хода с левого бока здания.

– Здесь еще закрыто, – произносил охранник тупую фразу. Тупую, потому что мы прекрасно видели, что двери давно уже открыты. Просто охраннику еще не дали команды.

А когда мы пытались войти в аэропорт через центральный вход, чтобы хотя бы погреться, дорогу преграждал какой-нибудь очередной мистер Смит с проводком в ухе:

– Вы кто? Пресса? Для вас вход в другом месте.

Эта попытка службы безопасности на каждом шагу заставить нас чувствовать себя людьми второго сорта бесила больше всего. Журналистов заведомо старались поставить в положение обслуги, вход для которой – только с черного хода, как для кухарок.

А уж когда мы пытались прогуляться по территории аэропорта, чтобы согреться, на расстояние больше, чем 50 метров, мы и подавно начинали чувствовать себя арестантами:

– Немедленно вернитесь! Вы все должны стоять у козырька! – следовал окрик.

* * *

Когда нас, наконец, впускали внутрь, мы попадали в руки службы безопасности, которая, несмотря на перепроверенные списки и замусоленные до дыр документы, после прохождения магнитной рамки и сканирования наших сумок, начинала личный досмотр. Сотрудники службы безопасности, которые видели там наши физиономии чуть ли не каждый день, тем не менее каждый раз шмонали нас так, будто мы – не пресса, а чеченские террористы.

– Та-а-ак! Это что это у вас в этой маленькой сумочке?!

– Это – косметичка.

– А что у вас там внутри?

– Тампоны.

– Доставайте, посмотрим!

* * *

После этой унизительной зачистки мы еще долго (в лучшие дни – минут сорок, в худшие – больше часа) должны были ошиваться в специальном боковом аппендиксе аэропорта. Зачем в таком случае было требовать от нас так рано приезжать в аэропорт – никто никогда так и не смог убедительно ответить мне на этот вопрос.

* * *

К счастью, в этом отстойнике для прессы во Внуково-2 все-таки оказался небольшой буфет. И большая часть моих коллег, пройдя проверку, прямой наводкой направлялась туда завтракать: кто коньячком, кто водочкой. Непьющую журналистку Трегубову коллеги наблюдали в буфете за странным занятием: она покупала там пять бутербродов с колбасой, пять бутербродов с сыром, методично снимала колбасу и сыр с кусков хлеба, потом некошерно заворачивала колбасу в сыр и с плохо скрываемой гримасой отвращения отправляла в рот. Потому что в тот момент журналистка Трегубова, чтобы окончательно не доконать организм вредоносным президентским режимом, пыталась жить по Мишелю Монтиньяку. Бедный Монтиньяк, конечно, поперхнется огурчиком, если узнает, как я надругалась над его системой. Но более здоровой еды во внуковском спецбуфете – прости, Мишель, – не было, а когда нам предоставится следующая возможность поесть – никто не знал.

В третий раз, когда я приехала во Внуково-2, буфетчица, увидев меня, радостно закричала:

– Ой, девушка, миленькая, как хорошо, что вы пришли: я вас уже ждала! – С этими словами добрая тетенька под общий хохот достала из-под прилавка заготовленную для меня тарелку с нарезанной колбасой и сыром – без хлеба…

* * *

В передовом самолете (вопреки напрашивающейся семантике, его называют так в Кремле совсем не потому, что он главный, а ровно наоборот – потому что он не главный, а вылетает перед главным, президентским), чтобы хоть как-то защититься от безудержной тяги коллег к общению на житейские темы (усиливавшейся у них после их стиля завтрака и становившейся абсолютно тошнотворной после моего), я придумала гениальное ноу-хау: объясняла спутникам, что при взлете у меня страшно болят уши, затыкала уши наушниками от плеера, глаза – веками, врубала на полную громкость первую попавшуюся кассету и спокойно медитировала под музыку. Первой попавшейся кассетой во время избирательной кампании оказалась купленная по дороге в аэропорт Земфира. Каждый раз я говорила себе: вот приеду в Москву, зайду в хороший музыкальный магазин и обязательно куплю что-нибудь любимое. Но вспоминала я об этом твердом намерении как раз только в тот момент, когда снова оказывалась в самолете и нажимала кнопку Play.