Лев Успенский - Записки старого петербуржца

• Название: Записки старого петербуржца
• Автор: Лев Успенский
• Жанр: История

---

Я сообразил, что дело становится нешуточным. Я тоже ничуть не хотел считать "бульдоги", раз они – дурацкие. Да я, по правде сказать, и ужаснулся, увидев такую уйму оружия. Что я с ней буду делать?

– Ну надо же все-таки, чтобы кто-нибудь считал! – сердито сказала одна из девушек. – Это оружие, отобранное у офицеров на улицах, в казармах… Никакие это не "бульдоги", как вам не стыдно, коллега Нейман…

Дальнейшего я не слышал. Я ретировался. И тут оно и началось… Кто-то снова увидел меня с винтовкой. "Товарищ с винтовкой, что же вы? Там уже грузятся!" Я снова оказался на автомобиле между солдатами, рабочими, студентами… Машина рывком взяла с места: не теперешняя машина на пневматических шинах, – тогдашняя, с колесами, обутыми в литые страшные калоши. И ехали мы не по асфальту, – по булыге… Куда мы ездили? Теперь уже не скажу. Я мало что мог запомнить. Я был взвинчен до предела. Твердо помню, что каким-то образом уже на закате я оказался – с этой ли машиной или уже с другой – на Обводном, у высоченной церкви Мирония, за Царскосельским вокзалом. Тут был тогда газовый завод. Откуда-то была получена весть, что на колокольне засели "фараоны", что у них – пулемет и что они намерены поджечь газгольдеры и вызвать взрыв.

Из-за каких-то заборов мы с четверть часа стреляли по колокольне – она, черная, длинная, жутко рисовалась на алом закате, – потом пошли на штурм церкви. Я не уверен сейчас, но как будто наверху уже никого не оказалось; однако пулеметные ленты и круглую зимнюю шапку городового мы нашли у колоколов… А я испытал совершенно небывалое и упоительное для семнадцатилетнего юнца: в городе, на знакомых улицах, прятаться за дощатым забором и – стрелять. Да – стрелять, невесть во что! Да еще чувствовать себя при этом почти героем.

Восприятие-то мира у меня и таких, как я, было – книжное, литературное… Революция – это "История двух городов", это "Боги жаждут", это Гаврош на баррикадах… В тот день я не ощущал реальной России, своего Петрограда. На меня нахлынул исторический роман, и я с восторгом барахтался в его волнах.

Поздно вечером я пришел домой. Тем вечером еще не было людских толп на улицах, не было множества машин с солдатами, несущимися невесть куда с криками "ура", не было человеческих бурных потоков, в волнах которых каждый был украшен красным бантиком… В тот вечер еще дело было не решено окончательно. Думается, все это происходило до 28 февраля.

А вот на следующий день все определилось и оформилось.

Следующий день был солнечным, ярким. Снег на мостовых сразу залоснился. Теперь стоило дома открыть фортку, и откуда-нибудь уже доносилось "ура-а-а!", я рычание мотора, и грохот мчащейся грузовой машины. Теперь удержать меня дома было и вовсе немыслимо. Да никто и не держал.

Уже совершенно спокойно (но все-таки с той же винтовкой за плечами) я прошел, впивая в себя мартовский ультрафиолетовый свет, общее ликование, и в то же время – общее недоумение, по Зверинской на Большой. Тут мне вздумалось досягнуть до Каменноостровского и посмотреть: что получилось там, в помещениях кинотеатра? Продолжает ли черненький коллега Нейман, в очках с могучими стеклами, регистрировать поступающее оружие, или там уже ничего этого нет? Но сделать так мне не удалось.

Ни трамваи не ходили… Я начал так: "ни трамваи" – и вдруг сообразил, что это "ни" – напрасно: кроме трамваев, никакого другого транспорта и не было, ибо извозчиков уже давно почти не осталось. Война!

По Большому сплошной рекой – двумя реками: туда и обратно – тек народ… Очень жаль, что как будто ни один кинооператор не догадался заснять – так просто – вот. эту толпу первых дней той, Февральской революции, очень уж характерно для нее было отсутствие какого бы то ни было членения, буквально несколько дней сохранявшаяся аморфная "всеобщность". С кипящего котла вдруг сняли крышку, открыли клапан, давление сразу упало: клубится пар, бурлят пузыри, но взрыва-то уже не последует – по крайней мере немедленно… И не различишь, что там кипит, – щелочи, кислота, все вместе! Трудно было поверить, что я иду по революционной улице, – она казалась скорее карнавальной.

…Карнавальной-то карнавальной, но – на грани, на острие… Я был уже за тогдашней Матвеевской улицей, когда где-то хлопнул выстрел… Другой…

Та же толпа кинулась врассыпную… Мгновенно возник слух: "Городовые на Матвеевской церкви!" – "Ну мы их сейчас!!"

Откуда ни возьмись – солдаты с винтовками: побежали туда… Я бы в восторженном упоении тех первых дней тоже побежал, но в этот самый миг со мной грудь с грудью столкнулись два обуреваемых революционным восторгом паренька, с какими-то цветными повязками на рукавах пальто.

– Товарищ! Коллега! Вы – гимназист? – уже издали кричали они мне. – Идите вон в тот подъезд! Там сейчас происходит общее собрание. Учеников, гимназистов. Вы какой гимназии? Мая? Это – на Васильевском?.. Не играет роли: важно начать; потом уже разберемся кто откуда!

Какую-то секунду я колебался. Совершенно честно говоря, я в те времена (точнее, до того времени) был "отдельным" юношей, подростком-одиночкой. Я был чрезвычайно, я сказал бы – до болезненности, стеснительным и конфузливым существом, чего никак не могли предположить – глядя на мою кожанку, на мою австрийскую винтовку за плечами, на мой, очень много выше среднего, рост – эти юные агитаторы.

Заговорить на улице с незнакомым? Нет, этого я категорически не мог! Спросить у встречного, который час, – и это было для меня истинным мучением. Если со мной заговаривали, я краснел, сбивался в ответах, старался смыться в сторону, стушеваться. Я совершенно уверен, что еще неделю назад, еще вчера, я так и поступил бы – вспыхнул бы, замялся и, пробормотав: "Да нет уж, знаете… Я – потом…", – улизнул бы в какую-нибудь Покровскую или Бармалееву узенькую улочку.

А тут что-то необыкновенное вдруг произошло со мной.

– Общее собрание? – переспросил я. – Тут? – И сиял винтовку с плеча (не так же, не с ней же за спиной идти!).

И, влекомый неведомой силой, сам себя еще не вполне понимая, открыл дверь (мои искусители уже кричали каким-то девочкам на улице: "Коллеги, коллеги, вы – гимназистки?") и вступил на темноватую, выбитую множеством ног лестницу "Частного Среднего Учебного Заведения без прав В. К. Иванова", или бывшей "Мужской Гимназии Л. Д. Лентовской", помещавшейся тогда в доме No 61 по Большому проспекту Петроградской стороны.

И тут вот, по волшебству, конфузливый юноша Левочка исчез. С этого мгновения меня понесло. Надолго. На годы!

На втором этаже по всем коридорам не слишком приспособленного для своего назначения здания шумело великое множество таких же не мальчиков – не юношей, не девчонок – не девушек, каким был и я. Никогда до этого мне не приходилось видеть ничего подобного: ой-ой-ой! Я как-то сразу понял, что тут уж ты – либо пан, либо – пропал. И в то же время почувствовал: поздно! Пропадать нельзя. Это будет настолько нелепо при моем росте, при моих широченных для мальчишки плечах, при том, что я вломился сюда не каким-нибудь скромным шестиклассником, а таким вот человеком с баррикад, с австрийской винтовкой за спиной, – что я не имею не то что права – возможности не имею допустить отступление!

На мою фигуру уже смотрели с недоумением и почтительно. Я увидел стол, за которым две гимназистки в фартучках и с косами очень важно и очень ловко регистрировали прибывающих; можно было подумать – они всю жизнь только этим и занимались. Подойдя, я как можно басистее спросил у этих косаток: "А куда идти?" Обе подняли на меня южные, весьма темные глаза. Я удивился: девиц было две – и в то же время вроде бы одна. Потом выяснилось: они были близнецами, две сестры-украинки с какой-то "речной" фамилией – Псиол, Хорол – как-то так…

Я проследовал, куда мне вежливо указали два мальчика – в небольшой и уже до отказа набитый зал. Там как раз начиналось, а через десять минут пошло полным ходом, нечто мною никогда доныне не виданное: первое в Петрограде "инициативное собрание учащихся средне-учебных заведений Петроградской стороны".

На том собрании было много шуму. На кафедру взбегали мальчики и девочки – почти мальчики, чуть что не девчонки – и вдруг произносили речи, как самые опытные думские краснобаи. Другие выступали этакими пламенными монтаньярами, этакими Маратами и Дантонами, о каких мы читали в учебнике Виноградова. Свершилось истинное чудо: за два или три дня из серенькой, казалось бы вполне "приличной", массы аккуратненьких гимназистиков и гимназисточек выпрыгнули не только маленькие копии отцов, миниатюрные керенские, некрасовы, аджемовы, чхеидзе и родзянки, – это было бы не странно: дети всегда подражают отцам. Но тут было и другое: внезапно начали, пока еще никем не разгаданные и не понятые, проступать черты людей нашего самого близкого, но пока еще прикрытого мглой будущего, – черты таких людей, о самой возможности появления которых у нас, в либеральной России тех дней, почти никто не задумывался…