Лев Успенский - Записки старого петербуржца

• Название: Записки старого петербуржца
• Автор: Лев Успенский
• Жанр: История

---

Но ведь в том-то и была загвоздка, что не только он "не знал". Все мы еще не знали. Мир не знал.

Петербург, рабочий Петербург, встретил Ленина с великой радостью и надеждой, но какое множество остальных его жителей – его "обывателей" – даже не подозревали, кто, какой человек вчера ступил на тротуары и мостовые города? А так, собственно говоря, бывает и всегда.

***

ОСУЗ, членом Управы которого я уже был, в эти первые дни пытался еще стоять на "чисто академической, аполитичной платформе": "Мы учащиеся. Чтобы разбираться в политических задачах, нам надо прежде всего закончить наше образование. Это – единственное, чем мы можем принести пользу народу, Родине. Так давайте же думать о наилучшем, наибыстрейшем, наиболее прогрессивном обучении. О том, чтобы наладить Новую Школу в Новой Стране. А политику оставим старшим…"

Не очень оригинальная позиция эта тогда казалась нам государственной, мудрой, взрослой. Мы в нее верили. Первые десять, может быть пятнадцать, дней. А потом…

В начале второй половины апреля меня спешно – "Экстренно! Ваша явка обязательна!" – вызвали на внеочередное заседание Управы ОСУЗа; на этот раз – в женскую гимназию Болсуновой, на углу Введенской и Большого. Что случилось? А вот что.

Наша "надклассовая" платформа вдруг лопнула. У нее обнаружились недоброжелатели, враги. В тот момент, как это ни странно, – не слева, а справа; но тем не менее – враги и противники с политической окраской. Сердитые. Злые.

В гимназии Видемана на Васильевском процветали два не избранных в осузские "органы", но энергичных старшеклассника. К моей досаде, одного из них звали Воскресенским, другого Богоявленским, так сказать – в "пандан" мне, Успенскому.

В эти дни камерное, домашнее "Володя приехал" обернулось уже всероссийским грозным "приехал Ленин". Две недели назад о Ленине слышали лишь некоторые; теперь его имя было на устах у всех. У одних – "наш Ленин", "Ленин приехал, он теперь возьмется за дело". У других – "приехал в запломбированном вагоне", "немцы его пропустили – вы думаете – так, зря?".

Воскресенский и Богоявленский принадлежали к этим "другим". К "другим" из наиболее распространенных газет. К "другим", шумящим и шипящим на летучих митингах, которые с каждым днем больше, словно размножаясь, почкуясь, заливая толпами все перекрестки, потом – все площади, потом – все улицы из конца в конец, заполонили уже и всю Северную Пальмиру и все время петербуржцев.

Вознесенский и Богоявленский кликнули по школьным партам клич: "Долой немецких шпионов – большевиков! Мы, учащиеся средних школ, должны вслух на весь мир выразить свое русское мнение. Мы – за войну до победы! Мы – за верность союзникам! Мы против пораженца Ленина и его группы. Все – на антиленинскую патриотическую демонстрацию у дворца Кшесинской!" И, как вскоре выяснилось, среди учащихся у них нашлось немало последователей! Как же быть и что должен делать теперь ОСУЗ? Что должна делать Управа? Как поступать нам, мудрым, взрослым, государственно – как нас учили в гимназиях! – мыслящим папиным и маминым сынкам?

У "Болсуновой", на углу Большого и Введенской, закипели страсти. Я не знаю, где вы теперь, тогдашние мои "со-управцы", куда занесли вас бури тех лет. Но если кто-нибудь из вас: очкастый белорус Синеоко, единственный из всех нас носитель аккуратной рыжеватой бородки, стройный, в полувоенной форме Дебеле, деловитая и романтическая "болсуновка" Вера Либерман, лохматый рослый Севка Черкесов – будущий палеонтолог, наш "король репортеров" – редактор осузской газеты "Свободная школа" – чернявый Миша (кажется, Миша?) Сизов и многие другие, – если вы сейчас живы и прочтете эту страничку – вы подтвердите: так все оно и было.

Мы кричали и спорили далеко за полночь. Очень нам было трудно. С одной стороны – свобода слова, свобода демонстраций!!. Не могли же мы с первых же шагов нарушать эти священные принципы! Казалось – мы, конечно, должны предоставить Воскресенскому – Богоявленскому и всем их единомышленникам возможность свободно выражать их свободные убеждения…

Но с другой-то стороны – только совсем наивный дурачок мог бы не понять: что такое наши василеостровские деятели? К чему они стремятся, о чем мечтают? Да ведь – именно наложить полный, окончательный запрет на антивоенную пропаганду, на рабочие демонстрации, на Ленина и его партию, на то, на чем стоят Советы, на все, что живет во дворце Кшесинской… Уничтожить эту самую свободу!

Они рвутся стать силой, способной такой запрет сделать действительностью, а вернее – проложить дорогу такой силе… Начать. Стать застрельщиками. За этими василеостровскими юнцами чувствовалось присутствие притаившихся пока что, примолкших завтрашних Кавеньяков и тьеров… Так что же, мы должны распахнуть перед ними двери? Как же быть? Куда ни кинь – все клин!

После долгих прений мудрецы пошли на паллиатив. Было решено, что в столь важных вопросах право судить – не за Управой, исполнительным органом, а – хитро придумали! – за общим собранием всего ОСУЗа, делегатов от всех районов города.

Мы и собрали его через два или три дня на Выборгской стороне (видимо, мы потянулись к рабочему району, инстинктивно ища там себе поддержки), на Выборгской же улице, в актовом зале 11-й казенной мужской гимназии.

Лиховато мне пришлось на этом общегородском собрании!

Председательствовали на нем поочередно наши самые крепкие мастера ведения собраний – Иван Савич, красивый, мрачноватый, со сросшимися черными бровями и трагическим лицом, похожий на Ивана Грозного в юности, "маец" (он был инвалидом – ходил на протезе – в результате какой-то спортивной катастрофы), и головастый, с хитрым утиным носиком, с тоненьким пучком волосков над задним концом по линейке выверенного пробора, скрипучеголосый, до неправдоподобного спокойный и властный Юра Брик из реального училища Штемберга на Звенигородской. (Этот Юра, собственно, был уже на вылете из школы, как и большинство управцев-восьмиклассников. Он уже осознавал себя не сегодняшним реалистом – юнкером. Он уже и говорил и вел себя как завтрашний "констопуп" или "михайлон".) Им бы и книги в руки на этом собрании. Так – нет же!

Встал вопрос – кому из управских краснобаев выступить с докладом, а потом с заключительным словом (а может быть, и с ответом нашим противникам в прениях?) и добиться, чтобы собрание выразило вотум доверия нам, чтобы нас, управцев, уполномочили установить линию поведения в намеченный василеостровскими Кавеньяками день антиленинской демонстрации. Всем стало не по себе; все – даже главный осузский Демосфен Лева Рубинович – стали лукаво уклоняться от этой чести. И вот тут-то и было сказано… Так, в шутку:

– Слушайте, коллеги… Да здесь и спору быть не может. Выступать против кого? Против Воскресенского и Богоявленского? Так уж, разумеется, – Успенскому: пусть три "священнослужителя" таскают друг друга за волосы, как на Вселенском соборе…

Острое слово – вещь подчас решающая. И выбор пал на меня.

Было жарко. Собрание затянулось до позднего вечера. На нем присутствовали не только учащиеся, – пожаловали и некоторые педагоги; им все это было "очень любопытно": это их же питомцы "выходили в люди".

Прения докипели чуть ли не до рукопашной.

Но удивительно, как все мы – подростки – сразу, за несколько недель, наловчились тогда, натренировались "на парламентариев". Вся заседательская терминология была нами освоена назубок. Мы лучше, чем в Думе, умели уже требовать слова "по мотивам голосования", запрещать его, "гильотинируя список ораторов". Мы знали, как и когда можно "лишить слова" и когда получить его "по процедурному вопросу".

Мы, "управцы", в этом отношении намного превосходили наших яростных, но простоватых противников. И ораторами мы, очевидно, оказались более искусными.

Весь в поту, озверев, уже себя не помня, я брад слово множество раз. Мне свистали и шикали, аплодировали и кричали: "Правильно!" Маленький белокурый Воскресенский, весь дрожа, со слезами на глазах, вопиял о "солдатской крови, которую вы хотите втоптать в землю", о "славе и позоре родины", до которых нам, по его словам, дела не было. Но вдруг он сорвался.

– Делайте, как хотите, господа осузцы! – яростно застучал он кулачком по кафедре. – Армия встанет, как один человек, и в бараний рог скрутит ваш дешевый, нерусский, чуждый народу русскому, интернационализм…

И мне стало, собственно, нечего делать… Раскрыв карты, он погубил себя: "Вандеец! Завтрашние шуаны! Долой!"

На улице была весна. На фоне рыжего апрельского заката искрилась и лучилась влажная, точно бы тоже слезливая, Венера. Я и Александр Августович Герке – мой, Савича и Янчевского учитель истории, не поленившийся прийти на Выборгскую послушать своих учеников, шли мимо церковной ограды Иоанна Предтечи, по той самой панели, с которой семь лет назад, такой же весной, я, десятилетний, с восторгом и благоговением взирал на комету Галлея, запутавшуюся меж куполов и крестов… Он, покачивая головой, не вполне одобрял мой ораторский пыл…