Санта Монтефиоре - Соната незабудки

• Название: Соната незабудки
• Автор: Санта Монтефиоре
• Издательство: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»
• Жанр: Любовные романы
• Год: 2006
• ISBN: 966-343-188-1

Действие романа разворачивается в Херлингеме — британском пригороде Буэнос-Айреса, где живут респектабельные английские семьи, а сплетни разносятся так же быстро, как и аромат чая «Седой граф». Восемнадцатилетняя Одри Гарнет отдает свое сердце молодому талантливому музыканту Луису Форрестеру. Найдя в Одри родственную душу, Луис пишет для нее прекрасную «Сонату незабудки», которая увлекает их в мир запрещенной любви. Однако семейная трагедия перечеркивает надежду на счастливый брак, и Одри, как послушная и любящая дочь, утешает родителей своим согласием стать женой Сесила, благородного и всеми любимого старшего брата Луиса. Она горько сожалеет о том, что в минуту душевной слабости согласилась принести эту жертву. Несмотря на то что семейная жизнь подарила Одри не только безграничную любовь мужа, но и двух очаровательных дочерей, печальные и прекрасные аккорды сонаты ее любви эхом звучат сквозь годы, напоминая о чувстве, от которого она отказалась, и подталкивая ее к действию…

* * *

Она изливала свою печаль, любовно извлекая из инструмента гармоничные аккорды. Единственный мужчина, которого она когда-либо любила, уехал, и в музыке звучали вся ее любовь и безнадежность.

Когда Одри оставалась одна в полуночной темноте, то ощущала присутствие Луиса так явственно, что чувствовала его запах. Пальцы вопреки ее воле скользили по клавишам, а их мелодия разливалась по комнате, пронизывая время и пространство.

Их соната, единственная ниточка, связывавшая их судьбы. Она играла ее, чтобы сохранить Луиса в памяти таким, каким знала его до того вечера в церкви, когда рухнули все ее мечты. Одри назвала эту мелодию «Соната незабудки», потому что до тех пор, пока она будет играть ее, Луис останется в ее сердце.

---

Одри кивнула, соглашаясь. Она была благодарна ему за то, что ей не пришлось ничего объяснять. Ей не хотелось вести себя недостойно в чужом доме, как бы снисходительно ни относился к этому его хозяин. Она хотела заняться с ним любовью, но только не здесь. Она вновь поймала взгляд Луиса и мысленно спросила, как ему удалось научиться так хорошо ее понимать. Но ответом ей был лишь блеск его глаз, тревожные глубины которых скрывала пелена чистого счастья.

Они легли, обнявшись, на траву у затянутого водорослями пруда. Его берега, ранее выложенные булыжником, осыпались. Гаэтано был слишком стар, чтобы плавать, и поэтому пруд выглядел заброшенным и всеми забытым. Только дети-гаучо временами прибегали сюда поиграть, когда жара становилась невыносимой. Громадный куст гардении подставлял свои лепестки солнечному свету и наполнял воздух своим густым ароматом, пчелы негромко гудели среди цветов в поисках пыльцы. Пасекой занимался сын Эль Чино, Гонсало. Одри с Луисом поплавали в мутной воде, а потом заснули. Они спали сладко и спокойно, но когда, проснувшись, обнаружили, что уже начало смеркаться, тоска опять взяла их в свой плен. Они понимали, что день подходит к концу и им пора возвращаться домой. Как бы сильно они ни хотели продлить этот день, солнце неумолимо садилось за кроны деревьев, а воздух становился все холоднее.

Констанца подала чай на террасе. Гаэтано вернулся после своего дневного отдыха. Он сразу отметил их подавленное настроение, ибо, утратив одно из чувств, он приобрел новое — интуицию, и научился блестяще ею пользоваться. Исходя из того, насколько хорошо он знал Луиса и мог понять Одри, Гаэтано предложил им выпить чаю в доме.

— Мне нужно кое-что вам показать, — сказал он.

Гости последовали за хозяином в темную гостиную, моргая, чтобы глаза поскорее привыкли к полумраку. В комнате пахло нафталином и старостью, вдоль стен тянулись книжные полки. Но пианино, почти погребенное под кипами бумаг, они оба заметили сразу.

— Оно принадлежало моей жене, — сказал Гаэтано, указывая на инструмент. — Детям оно не нужно. Сыграете для меня?

Одри нахмурилась, обернувшись к Луису, потому что Гаэтано, конечно же, не мог услышать ответа. Будто почувствовав ее растерянность, Гаэтано приложил ладонь к своей груди и задумчиво улыбнулся Одри:

— Я слышу сердцем, Одри. Сердцем!

Луис не колебался ни секунды. Он придвинул кресло, потому что фортепьянный стульчик был слишком мал для них двоих, и заиграл. Гаэтано запрокинул голову и улыбнулся, узнав первые аккорды. Одри подсела и положила руки на клавиши. Луис кивнул ей, и лицо его внезапно оживилось. Она набрала полную грудь воздуха, потому что в последний раз, когда она играла их с Луисом мелодию, на душе у нее был камень. Теперь же она играла, испытывая радость пополам с печалью, ибо в мелодии этой звучала любовь, обреченная оставаться тайной.

Стоило Гаэтано посмотреть на них, как глаза его наполнились слезами. Как же ему хотелось слышать ушами, но все, что у него было, — это сердце, которое подводило его все чаще.

Когда пришло время уезжать, он тоже был опечален и обнял их, как родных детей.

— Пожалуйста, приезжайте еще, — умоляюще сказал он. — Когда угодно. Я всегда здесь. — Они пообещали, что непременно приедут, и они его не обманывали — здесь, в «Да Магдалена», можно было спрятаться от душащего внешнего мира, и им действительно хотелось сюда вернуться.

На обратном пути, проезжая по пыльному шоссе, они оба молчали, потому что непомерная тяжесть легла им на плечи. Они пытались думать о своем будущем, и им приходилось напоминать себе, что они по-прежнему вместе. Они держались за руки и слушали радио, а деревенские домишки исчезали под натиском городских зданий. Они прощались с дремотным умиротворением пампасов и своей иллюзорной свободой и готовились к новой порции лжи. Сегодня ночью Одри придется найти еще какое-нибудь оправдание, чтобы не пустить мужа в супружескую постель, а Луис будет спать в одиночестве, и запах ее кожи, сохранившийся на его одежде и теле, будет беспощадно терзать его. И они будут мечтать друг о друге, разделенные всего лишь стенами дома и целомудрием своих сердец. Хотя стены можно разрушить, а целомудрие — попрать…

По мере того как проходили дни, приближая поминки Айлы, Одри понимала, что долго терпеть эту муку она не сможет. Она была готова принять неизбежное.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

На похоронах Айлы Луис сидел на самой дальней скамье. Шестнадцать лет спустя, на поминальной службе, он сел ближе всех. Они с Одри отдавали себе отчет в том, что эта церемония «прославление жизни Айлы» построена на обмане. Им от этого было не по себе. Одри утешала себя мыслью, что матери достаточно было малейшего повода, чтобы помянуть таким вот образом свою покойную дочь. Не приедь Луис, она нашла бы какой-нибудь другой предлог. Но что о них подумают, если правда когда-нибудь откроется! Скрывать их с Луисом роман было нехорошо само по себе, но в довершение всего Айла была мертва и не могла защититься. Стыд за содеянное особенно сильно сжимал сердце в стенах церкви. Одри взирала на распятие, залитое солнечными лучами, проникшими сквозь витраж, и пыталась успокоить себя мыслью, что пока еще ни разу не изменила мужу, хотя это было делом времени. Конечно же, она шла прямиком в ад, но дорога была длинна, а ей хотелось быть счастливой с Луисом и заплатить за все потом, какое бы наказание Господь ни избрал для нее…

Одри заняла свое место между Луисом и мужем в ряду, где сидели также ее родители и братья. Оттого, что братья уже заметно подросли, было немного тесновато, но она не возражала, ведь так она могла осторожно прижаться к Луису, и никто не замечал безмолвных посланий, которыми обменивались их тела. Одри взглянула на красивое лицо своего брата Альберта: он очень возмужал и теперь едва ли напоминал тощего мальчишку, строившего карточные домики для Айлы, которая ломала их одним озорным взмахом руки. Она скользнула взглядом вдоль всего ряда, потом принялась рассматривать остальных братьев — их взросление как никогда ясно демонстрировало скоротечность времени. В детстве годы кажутся такими долгими, а теперь они уходят, прежде чем успеешь ими насладиться…

Синтия Кляйн умерла прошлой осенью и была похоронена на городском кладбище рядом со своей подругой Филлидой Бейтс. От их некогда известного квартета осталась лишь хрупкая струнная секция — Диана Льюис и Шарло Блис, бледные тени самих себя. У Дианы были проблемы со слухом, но гордость не позволяла ей признаться в этом. Поэтому она болтала без умолку, и другие не имели возможности заговорить — а значит, ей нечего было слушать. Из ее уст доносились только жалобы: до чего же она несчастна и обездолена, а все из-за того, что, если никогда не улыбаться, скоро забудешь, как это делается. А если думать только о плохом, то и выглядеть всегда будешь мрачнее тучи. Шарло же, напротив, сберегла свою цветущую светскость. Хотя речи старого полковника временами напоминали заигранную пластинку, заедавшую на одной песне до бесконечности, они скрашивали ее одиночество. Сейчас они уже редко беседовали с Дианой, потому что Шарло утратила интерес к сплетням. Она нашла свое счастье, а счастливые люди приятны в общении. Диане свое счастье найти не удалось.

Диана заняла место за спиной тетушки Хильды и ее четырех дочерей. Она беспрестанно что-то бормотала себе под нос, но никто с ней не заговаривал. Пожилая леди отметила, что лицо Нелли стало еще бледнее, а уголки губ были опущены, как у ее матери. Диана задумалась, не связано ли огорчение Нелли с Луисом. Что бы там о нем ни говорили теперь, Диана была об этом мужчине невысокого мнения, хотя оно было составлено еще при первом его появлении в Херлингеме. Джентльмену не подобало так вести себя — встречаться с Айлой втайне ото всех. Диана подалась вперед и взглядом нашла среди прихожан Сесила, сидящего возле своей жены. «А вот и порядочная чета», — подумала она. Одри всегда пользовалась ее благосклонностью, тогда как Айла удостоилась этой чести лишь после смерти. Одному Богу известно, во что бы превратилась эта девчонка, останься она в живых… Диана презрительно фыркнула и открыла молитвенник. Луис должен быть читать первым.

— Стыд и срам, — шепотом проворчала она и тут вдруг заметила, что пальцы ее покрыты чем-то ярко-красным. Диану объял ужас: повсюду кровь, она умирает! Она уже была готова вот-вот потерять сознание, когда вспомнила, что утром занималась живописью. — Слава Богу! — выпалила она вслух. — Я еще не умерла!

Нелли повернулась к ней, неодобрительно насупившись, но Хильда дернула дочь за локоть, и та развернулась обратно.

— Она сумасшедшая, Нелли, совсем выжила из ума! Не обращай на нее внимания, не то она снова что-то выкинет, — прошипела Хильда.

Диана обмахивалась веером: смерть пугала ее, и чем ближе к смерти она подходила, тем сильнее боялась.