Валерий Белоусов - Витязи из Наркомпроса

• Название: Витязи из Наркомпроса
• Автор: Валерий Белоусов
• Жанр: Научная Фантастика

Вариант для издательства Яуза

---

— Виноваты, гражданин начальничек! После гарантийной двухсотки у нас на пение не встаёт! — подал кто-то из строя ответную реплику.

— Hic volo! — совершенно неожиданно на классической латыни с ласковой улыбкой ответил им конвоир. Затем, проходя мимо стоящих на обочине друзей, всё с такой же улыбкой приветливо кивнул головою:

— А, зе-ка Актяшкин! Дышишь ещё, шакал квелый? Ты давай уже, до свиданья! Уж ты и так лишние десять лет небо коптишь! — и походя, совершенно беззлобно, коротко и резко ударил Филиппа Кондратьевича своим дрыном поперек лица.

Филя молча упал на спину, и на его лице мгновенно вспухла бордово-красная полоса.

Охранник всё так же беззлобно пнул его сапогом, и уже разворачивался вдогон строя, как Бекренев, мгновенно заледенев от бешеной ненависти, уже сжал его предплечье своими пальцами, будто стальными клещами.

Кратко глянув козлу в его безмерно удивленные эмалево-голубые гляделки, Валерий Иванович смачно в них харкнул, а потом с чувством врезал… Судя по характерному хрусту, напрочь сломав козлу нос.

Конвоир завалился навзничь, потом вскочил на четвереньки и, как таракан, помчался на четырех конечностях догонять испуганно замолкший строй, оставляя за собой тонкую полоску из хлышущих из носа красных капель.

Дефективный подросток Маслаченко не преминул ускорить его хорошим добрым пинком.

— Что, это ваш знакомый? — осторожно спросила Наташа Филиппа Кондратьевича, прижимая к его лицу быстро набухавший кровью носовой платок.

— Да, и очень давний! Он у меня в Саран-Ошском Пединституте имени Огарева оппонентом на защите был… — хрипло ответил Филя. — Философ, специалист по античности… Платона обычно по памяти цитирует, когда кого-нибудь дрыном трюмит, сука.

3.

Отец Савва удивленно покачал головою… Еще вчера вечером он отметил про себя, какие же они нарядные, мордовские избы: непременно украшенные прихотливой резьбой створки высоких тесовых ворот, расписанные цветами и узорами наличники окон… Редко над какой трубой не скрипел на летнем ветерке кованный узорчатый флюгер.

А здесь, у отворота большака, убого теснились низкие, унылые бараки, почерневшие от дождей, крытые гнилой соломой… Вдоль халуп бродили тощие голенастые свиньи, а у поворота яркая и нарядная дощечка на высоком столбе гордо извещала: «ГУЛАГ НКВД С.С.С.Р. Трудовая сельхозартель ИМР. Труд есть дело чести, доблести и геройства!»

— Что такое это ИМР? — удивленно почесывая бороду, вопросил о. Савва.

— Имени Мировой Революции…, прошептала побелевшими губами Наташа. — Зайдем?

Но зайти они даже и не успели. Позади них раздался дробный конский топ, и мимо них вихрем пронесся всадник… Натянув поводья, он остановился возле столба-указателя, и, прислонив ладонь ко лбу, зорко осмотрелся окрест, нелепо похожий в своей островерхой богатырке (имени товарища Буденного!) на отважного витязя богатырской заставы.

Однако, высматривал он явно не злых татаровей, потому что резво пустил коня, направив его к вышедшим из-за ближних сосен двум согбенным бесформенным фигурам.

— А-а-а… в крес-та-бога-мать! На работу не пошла, а сама траву носишь! — и он яростно замахнулся плёткой.

Одна из фигур, оказавшейся сгорбленной от дряхлости старушкой, бросила на дорогу сноп осоки, который несла за плечами, упала на колени и горько прохрипела:

— Мой косяк, Филимоныч! Бей, только мальца не трогай…

Ребенок, которым оказалась вторая закутанная в лохмотья фигура, кинулся к лошади, ухватил всадника за стремя:

— Ой дяденька, только не хлещите снова мамку! Меня, лучше меня побейте!

Сидевший на коне всадник обернулся, увидел, что за ним наблюдают посторонние, плюнул на дорогу, засовывая плеть за широкий красный кушак:

— Ладно, Слёзкина… Ну, если ты и завтра на работу не выйдешь, я тебе такую корову дам, забудешь её держать! В последний раз так-то тебя милую! Зайду к тебе вечером, подмойся…

И, картинно подбоченясь, он рысцой поехал дальше, вдоль улицы.

Наташа, кинувшаяся к женщине, чтобы помочь ей встать, вдруг с ужасом поняла, что та — не старше её самой… Только изможденная и изработанная до последней невыносимой степени, испитая, как говорят в народе.

И еще… о. Савва так сразу и не мог определить, что же на ней одето? Но, присмотревшись, догадался: прорезанный для рук и шеи холщовый мешок

… В тесной и низкой избенке, свет в которую пробивался через крохотное окошко, в котором вместо стекол в раме была наклеена промасленная бумага, гостеприимная хозяйка первым делом усадила нежданных гостей за чисто выскобленный стол. Потом приняла из рук средней дочери, лет пяти от роду, запеленутого в чистое тряпье младенца с огромными печальными глазами и распухшим рахитичным животом. Младенец молча, по деловому, мял беззубыми деснами хлебный мякиш.

Сунув младшенькому в рот оттянутый коричневый сосок пустой груди, она певучим голосом стала гостей потчивать:

— Уж извините и не побрезгуйте, чем богаты… Васька, мухой слетай в огород да нарви луку, щавеля… Квасок у меня есть, сейчас тюрю затру. А вот хлебушка-от грешна, нету, уж не обессудьте! Не пекла давеча, мучка-то она мал-мало пока что есть, да вот дров совсем нетути…

— Дро-о-ов? — удивился Валерий Иванович и показал на сосны, чьи лапы мало не лезли в подслеповатое окошко.

— Так ить лес не наш, а хозяйский! Даже хворосту набрать не моги, его в конторе выписывать надо, а с каких щедрот? Работаем-то бесплатно, за палочки. Ну, может ночью Ваську пошлю на пилораму щепок воровать… Тогда и шти (так в тексте) сварить можно будет!

— А что значит, за палочки работаете? — спросила Наташа.

— Так это, за трудодни… Трудодень — сто граммов зерна, за прошлый год у меня пятьсот трудодней записано! Вот, получила под расчет пятьдесят килограммов пшенички… Два мешка… За год трудов.

— А корова у вас откуда?

— Да, это…, стеснительно махнула она рукой. — Это мне мой первый вертухай подарил, когда я от него Ваську родила. Я у него в марухах хаживала…, — со стеснительной бесстыдностью добавила она. — Это давно было, семь уж лет как! Ох, он и весёлый был! Теперь, говорит, у меня аж две тёлки: ты и корова твоя… Но грех Бога-то гневить: ведь и щедрый! Кабы не его корова, то выжила бы я одна с мальцами-то? Хоть он меня в малолетках и спортил, но… ладно, не он, так бы другой кто… А так, он же мне и корову подарил! А потом он со своим приятелем марухами поменялся, и от этого его приятеля я свою Дашку родила. А уж тот меня в карты проиграл, так я и от третьего своего третьего мальца в подоле принесла… А уж этот-то, вертухай мой последний, меня просто так выгнал, потому что видно стара я для него стала, мне уж двадцатый год как-никак пошел! И ведь, паразит, когда выгонял, отобрал все носильное добро до нитки, и платье, и шкарпетки… Всё своей новой марухе подарил. Хорошо он в карты играет, сволочь… Ладно, что хоть корову не тронул. И молочка я уж вам подою! Вот, стадо пригонят, и пейте на здоровье…

Дефективный подросток Маслаченко посмотрел на о. Савву сухо горящими глазами:

— Батюшка, пойдем скорей отсюда! Мне такое молоко в горло не пойдет.

… Когда они покидали гостеприимный кров, Наташа вдруг остановилась, с горечью сказав:

— Да ведь это же… рабство?

— Нет, это вовсе не рабы! — возразил ей о. Савва. — Это свободные люди. Колоны. А рабы-с, вот они…

И он указал на дорогу.

По ней, со глухим протяжным стоном, темно-серая гусеница заключенных влекла на себе длинные дроги с аккуратно уложенными на них балансами: оцилиндрованными сосновыми бревнами. Экспортный высококачественный товар. С выжженным тавром «Сделано в С.С.С.Р».

— Лошадь дорога! Её регулярно кормить надо, да еще и овсом! А за павшую лошадь ведь и ответить можно…, — со скорбной усмешкой пояснил Бекренев.

А о. Савва вдруг заметил, что Наташа так крепко сжала кулак, что её ноготки до крови впились в кожу…

Глава тринадцатая «Се, лимб…»

1.

Потьма открылась глазу вся, враз…

Расположенная всего в шести километрах от Зубовой Поляны, она по сравнению с этим райцентром казалась отсюда, издали, прекрасной гостьей из коммунистического будущего… А собственно, так оно и было! Потьма не имела никакого отношения ни к дремлющей поблизости Старой Потьме, ни к бойкой проезжей Новой Потьме.

Эти её тезки были обыкновенными лесными селами, и росли сами по себе, как растут деревья. И гроза их гнет, и палит лесной пожар, и грызет безжалостный шелкопряд. А они всё выравниваются, распрямляются, растут себе… Но видно сразу: там ветка сухая, там дупло с белкой, а там муравейник у корней…

Потьма была не такова! Она — уж если сравнивать её с деревом, походила на сибирскую голубую ель, специально высаженную у стен Кремля. Величава, строга… И веяло от неё государевой заботой.