Иэн Таттерсаль - Скелеты в шкафу. Драматичная эволюция человека

• Название: Скелеты в шкафу. Драматичная эволюция человека
• Автор: Иэн Таттерсаль
• Издательство: Питер
• Жанр: Прочая научная литература
• Год: 2016
• ISBN: 978-5-496-02079-4

Познакомьтесь с итогами более чем полувекового труда Иэна Таттерсаля, крупнейшего современного специалиста по эволюции человека и палеоантропологии. Драматическая история человеческого рода, рассказанная Таттерсалем, не оставит вас равнодушными. Это книга о том, как разные виды людей сосуществовали и боролись друг с другом. Автор прослеживает развитие науки о человеке от работ Чарльза Дарвина до открытий династии Лики, завершая книгу рассказом о последних поразительных находках, сделанных на Кавказе.

---

Но какой бы элегантной ни была синтетическая теория, она не говорила ничего о том, каким образом ученые должны практически подходить к изучению индивидуальных историй эволюции. Новый синтез представлял собой общее описание развития различных эволюционных линий, а не четкую процедуру, необходимую многим начинающим палеонтологам. В результате, хоть теоретически аспирантура должна была подготовить меня к практической работе, на практике я не понимал, в чем эта работа будет состоять. И это несмотря на то, что я находился в привилегированном положении, ведь моим руководителем был блестящий Элвин Саймонс, великолепный преподаватель, знающий, когда нужно отойти в сторону и позволить своим студентам довериться интуиции. Кроме того, он был очень продуктивным ученым. Казалось, что Саймонс публиковал статью за статьей с описаниями и объяснениями своих находок в самых популярных журналах, не имея никакой системы и не прикладывая ни малейших усилий. Тем не менее такому наивному юнцу, каким был я, было совершенно непонятно, как мой учитель провернул свой последний трюк. Я подозреваю, что, даже если бы я набрался смелости спросить у него напрямую, каким образом он пришел к опубликованным выводам, он не смог бы мне объяснить. Саймонс просто сделал это — и сделал очень хорошо.

Сегодня, оглядываясь назад, несложно понять, почему палеоантропологам было так сложно разработать единую процедуру анализа. Готового рецепта попросту не могло существовать. К началу 1960-х палеоантропологи уже имели системное представление об эволюции, знали, как расположить все обнаруженные окаменелые останки в рамках ее структуры, а также понимали механизмы эволюционных изменений. Однако, когда дело доходило до анализа самих окаменелостей, в частности до выявления их сходных черт и взаимоотношений между останками, все сводилось к интуиции и экспертному мнению. А таким вещам, как интуиция, невозможно научить.

Позже мне неоднократно приходилось видеть, как установки, насажденные профессорами, навсегда определяли видение мира их студентами, и я очень благодарен Саймонсу за его ненавязчивый подход. Тем не менее в мою бытность студентом он не очень-то помогал. Большую часть времени я проводил в своем «офисе» в подвале Музея естественной истории Пибоди, с недоумением наблюдая за посетителями, которые проводили целые дни над окаменелостями, хранившимися в музейных шкафах. Я понятия не имел, что они делали и зачем постоянно вели записи. Каким образом они расшифровывали сообщения, закодированные в окаменелостях? Очень долгое время мне не хватало смелости (или наглости), чтобы спросить, а когда я наконец решился, то остался разочарован. «Просто смотри на окаменелости достаточно долго, и они заговорят с тобой» — вот что мне сказали. Лично со мной ни разу не заговаривала ни одна кость, как бы долго я в нее ни всматривался. Поэтому больше я не спрашивал. Наша проблема состояла в том, что, несмотря на развитие эволюционной теории, эпоха научных авторитетов еще не закончилась. Единственное отличие от прошлого состояло в том, что по крайней мере в палеоантропологии эти научные авторитеты поддерживали теорию синтеза.

Возможно, моим лучшим решением в тот момент был выбор полуископаемых (недавно вымерших) мадагаскарских лемуров в качестве темы для своей диссертации. Как я уже писал ранее, лемуры — это уникальная группа относительно примитивных приматов, которая, существуя в изоляции на острове, породила огромное количество различных видов. В отсутствие конкуренции со стороны обезьян или других групп приматов и благодаря наличию огромного количества экологических возможностей лемуры за последние 50 миллионов лет опробовали все виды деятельности, доступные приматам, — освоили все способы передвижения по деревьям, использовали все ресурсы леса и расширили диапазон форм социальной организации. Результатом стало бесконечное разнообразие видов, разделенных на пять семейств и варьирующихся от мышиных лемуров весом две унции до недавно исчезнувших представителей вида Archaeoindris, не уступавших в размерах горилле. Разнообразие лемуров настолько велико, что его первым делом замечает даже самый невнимательный наблюдатель.

Но, что еще более важно, несмотря на то что в лемурах видовое разнообразие проявляется наиболее заметно, само по себе оно не считается чем-то необычным. Когда я начал искать другие примеры в животном царстве для сравнения с лемурами, то быстро понял, что многообразие видов — это скорее норма для групп, имеющих широкое распространение, например таких, как гоминиды. Линейная модель человеческой эволюции, которой придерживались мои руководители и которую Майр считал необходимым обосновывать с помощью специальных рассуждений, выглядела на этом фоне исключением из правила. Для представителя вида, занимающего доминирующее положение в современном мире, достаточно естественно пытаться реконструировать свою историю путем простой экстраполяции в прошлое. Но, как мы увидим далее, это стало возможным в результате череды достаточно необычных обстоятельств.

Молекулы

Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, как данные рассуждения соотносятся с палеоантропологией. Более того, к этому моменту я уже с головой ушел в свою работу о лемурах. Тем временем система эволюционных взглядов, которую мне преподавали в университете, столкнулась с трудностями. В основном они объяснялись введением в палеоантропологию так называемой молекулярной систематики. В начале 1960-х годов молекулярный генетик Моррис Гудмен из Университета Уэйна начал сравнивать виды приматов, используя не анатомические характеристики, которыми оперировали палеоантропологи, а молекулярные критерии. Сначала Гудмен вернул к жизни технологию, которую применял английский бактериолог Джордж Наттел еще в начале XX века. Наттел брал виды животных попарно и сравнивал силу перекрестных реакций белков их крови, предполагая, что родственные виды будут иметь более выраженные иммунологические реакции. Он провел испытания на большом количестве животных и выяснил, что между человеком и высшими приматами действительно существовала более сильная «кровная связь», чем между каждым из них и другими обезьянами Старого Света.

Способ был интересным, но результат вряд ли кого-то удивил, поэтому работы Наттела оказались забыты почти на полвека, до появления Гудмена, располагавшего более развитыми технологиями. На сей раз результаты оказались менее ожидаемыми. Согласно традиционной классификации все люди относились к единому семейству гоминидов, а высшие приматы — к семейству понгидов (Pongidae, от Pongo — «орангутанг» — первого зоологического наименования, присвоенного высшему примату). Однако Гудмен выяснил, что люди и африканские приматы — гориллы и шимпанзе — были гораздо более похожи друг на друга, чем любой из них— на азиатского орангутанга. Это сходство заставило Гудмена отнести людей и африканских высших приматов к семейству гоминидов и оставить в семействе понгидов только орангутангов.

Идея о том, что среди обезьян у людей имеются более близкие и более дальние родственники, оказалась настоящей бомбой. В конце концов, если все другие представители нашего семейства были обезьянами, то и мы ничем от них не отличались. Но Гудмен на этом не остановился. За его первоначальными испытаниями последовала серия новых. Он исследовал различные белки крови с использованием электрофореза — технологии, сортирующей молекулы по размеру и весу. Эти тесты также показали сходство между людьми и африканскими обезьянами, вот только в одних случаях шимпанзе оказывались ближе к людям, а в других сходные молекулы имелись у горилл. Как и следовало ожидать, первой реакцией традиционных таксономистов было полное отрицание результатов, полученных Гудменом. Да и сам он беспокоился, что его молекулярные исследования не соответствуют общепринятой морфологической классификации. Будучи морфологом, я вынужден со стыдом признать, что все эти несоответствия в конце концов оказались не следствием ошибок Гудмена, а неправильным и неполным толкованием морфологических данных.

Вот двух биохимиков из Беркли, Винсента Сарича и Алана Уилсона, куда меньше волновало несовпадение молекулярных результатов с общепринятыми представлениями. В 1966 и 1967 годах они опубликовали работы, посвященные количественной технике сравнения белков крови альбуминов у различных видов приматов. Полученные данные позволили им создать генеалогическое древо исследованных видов, которое по большей части соответствовало результатам Гудмена. Но Сарич и Уилсон пошли еще дальше. Они выяснили, что молекула альбумина изменяется с постоянной скоростью. Использовав для калибровки одну общепризнанную датировку (30 миллионов лет назад, срок разделения между людьми и обезьянами Старого Света), они рассчитали, что последний предок человека и шимпанзе жил всего 5 миллионов лет назад! Позже Сарич и Уилсон немного уточнили этот срок, но изменения были незначительными. В 1971 году Сарич, не задумываясь о нежных чувствах палеонтологов, писал: «...Теперь никакие окаменелые останки, датированные более чем восемью миллионами лет назад, не могут быть названы останками гоминидов, как бы они ни выглядели» (выделение автора).