Эдуард Филатьев - Главная тайна горлана-главаря. Ушедший сам

• Название: Главная тайна горлана-главаря. Ушедший сам
• Автор: Эдуард Филатьев
• Жанр: Биографии и Мемуары
• Год: 2017
• ISBN: 978-5-4425-0013-4

О Маяковском писали многие. Его поэму «150 000 000» Ленин назвал «вычурной и штукарской». Троцкий считал, что «сатира Маяковского бегла и поверхностна». Сталин заявил, что считает его «лучшим и талантливейшим поэтом нашей Советской эпохи».

Сам Маяковский, обращаясь к нам (то есть к «товарищам-потомкам») шутливо произнёс, что «жил-де такой певец кипячёной и ярый враг воды сырой». И добавил уже всерьёз: «Я сам расскажу о времени и о себе». Обратим внимание, рассказ о времени поставлен на первое место. Потому что время, в котором творил поэт, творило человеческие судьбы.

Маяковский нам ничего не рассказал. Не успел. За него это сделали его современники.

В документальном цикле «Главная тайна горлана-главаря» предпринята попытка взглянуть на «поэта революции» взглядом, не замутнённым предвзятостями, традициями и высказываниями вождей. Стоило к рассказу о времени, в котором жил стихотворец, добавить воспоминания тех, кто знал поэта, как неожиданно возник совершенно иной образ Владимира Маяковского, поэта, гражданина страны Советов и просто человека.

---

Через несколько дней Горб сообщил, что Дедушо́к – на Лубянке, следователь его – Кедров».

Двадцатисемилетний следователь Игорь Михайлович Кедров (кстати, один из самых жестоких дознавателей той поры) предоставил Кривицкому толстенное досье с делом, по которому был осуждён Дедушо́к. Ознакомившись с ним, Кривицкий удивился:

«– Что за странное дело вся эта писанина! 600 страниц текста, из которых ничего не следует, а в конце: Дедушо́к признаёт свою вину, и следователь предлагает коллегии ОГПУ отправить его на Соловки на десять лет. Коллегия, за подписью Агранова, соглашается.

– Я тоже это пробежал, – сказал Кедров, – но не разобрался, в чём дело».

Вскоре часовой привёл Дедушка, и Кривицкий, с разрешения Горба, беседовал с ним две ночи подряд.

Дедушо́к сказал, что заведует мукомольней островного лагеря. А Кривицкий его спросил, почему он, будучи невиновен, признал свою вину. Дедушо́к ответил, что ему слишком хорошо знакомы обычаи ОГПУ, и он согласился с тем, что предложил ему следователь.

Вот такую историю рассказал в своей книге Вальтер Кривицкий. Упомянутые им фамилии нам хорошо знакомы – всё те же: Агранов, Горб.

Разве не могло с Владимиром Силловым произойти то же самое, что и с Владимиром Дедушко́м? Конечно, могло. И Маяковский вполне мог принять участие в допросе подследственного Силлова. Карательная машина кремлёвских властителей в 1930 году уже начинала набирать обороты.

Свой рассказ Кривицкий заканчивает таким суждением о Дедушке:

«Он не был, конечно, замешан в заговоре, в связи с которым его привезли в Москву. Но он уже не вернулся в свою мукомольню. Он был расстрелян…»

Жаль, что Маяковский не вёл дневник, в нём наверняка был бы изложен очень похожий рассказ – только не о заключённом Дедушке, а о подследственном Силлове, который скончался через тря дня после ареста.

Что же произошло в застенках Лубянки?

Владимира Силлова арестовали, тут же приговорили к высшей мере наказания и через три дня расстреляли?

Могло ли такое быть? Очень сомнительно.

Даже во второй половине 30-х годов (в самый разгар «ежовщины») арестованные органами НКВД лица сначала подвергались «следствию»: на котором задержанных «врагов народа» с помощью изощрённых пыток заставляли признаваться во всех предъявляемых им преступлениях и выдавать своих сообщников. Только после того, как воля узника Лубянки была окончательно сломлена, и он подписывал любую бумагу, которую подсовывали следователи, признаваясь во всех смертных грехах, ему выносился приговор. Работа Агранова и его коллег-гепеушников в том и состояла, чтобы заставить любого человека плясать под их дудку.

А тут вдруг – три дня в заключении и расстрел!

Бенгт Янгфельдт:

«В чём состояло „преступление“ беспартийного Силлова, не совсем ясно. По одной версии (троцкиста Виктора Сержа), он оказал услугу сотруднику ОШУ, поддерживавшему оппозицию, по другой (сына Троцкого) – Силлова казнили "после неудавшейся попытки связать [его] с делом о каком-то заговоре или шпионаже "».

И всё-таки подследственного Владимира Силлова вряд ли «казнили». Сначала надо было, чтобы он признался во всём том, в чём его обвиняли, а он своей вины не признавал. И гепеушники, надо полагать, запытали Силлова до смерти.

Бенгт Янгфельдт:

«После смерти Силлова его жена пыталась покончить с собой, выбросившись из окна, несмотря на то, что у них был маленький сын, что многое говорит о её душевном состоянии.

Как на смерть Силлова отреагировал Маяковский? На попытку самоубийства его жены?

Смерть Блюмкина была “понятной” в том смысле, что она настигла политического противника Сталина; Силлов же был писатель, друг, человек “прекрасный, образованный, способный в высшей степени и в лучшем смысле слова передовой”, по определению Пастернака. Могла ли его казнь вызвать у друзей что-либо, кроме страха? Если казнили такого человека, как Силлов, то разве не мог любой стать жертвой?

Молчание, окружавшее эту смерть, свидетельствует об атмосфере страха, которая начала распространяться в советском обществе уже тогда, зимой 1930 года, за шесть лет до большого террора, унесшего жизни миллионов безвинных людей и в их числе сотен писателей».

А в Москве тем временем началась задуманная Бриками операция, связанная с их поездкой за рубеж.

Антибриковская шумиха

Аркадий Ваксберг о поездке Бриков за рубеж:

«История со злополучной поездкой обрастала загадками, как снежный ком, – загадками, которым нет точного объяснения и сегодня. Почему-то об этой поездке было сообщено в газетах заранее, словно речь шла о важном визите государственно (общественно) значимых лиц. Газеты возмущались (честно говоря, не без оснований) намечавшейся поездкой в Европу квази-супружеской пары за государственный счёт без малейшей (видимой!) надобности – в то время, когда миллионы советских граждан такой возможности были лишены…»

Приведённые Ваксбергом слова («Газеты возмущались») не совсем точно описывают ситуацию. На Бриков обрушилась только одна газета – «Комсомольская правда». В ней 10 января 1930 года под рубрикой «Берегите валюту. Прекратить заграничные командировки чуждых людей» была опубликована статья «Супружеская поездка за государственный счёт», в которой, в действительности, с возмущением говорилось:

«О.Брик и его жена Л.Брик собираются в заграничную командировку. Обоих их командирует одна и та же организация. Цель командировки у О. и Л.Бриков одна и та же».

Из всех командировок, в которые отправлялись советские граждане, внимание общественности привлекалось к одной – к бриковской. Мало этого, в статье задавались весьма нелицеприятные вопросы:

«Спрашивается, почему не командировать кого-нибудь одного из двух Бриков? И если обязательно нужен второй работник, то почему его функцию должна выполнять именно Л.Брик, а не кто-либо из других специалистов в вопросах, которые служат предметом командировки?»

Факты, которые, предала гласности «Комсомольская правда», по тем временам были, конечно же, вопиющими, и читатели вправе были ждать в ближайших номерах газеты дальнейших разоблачений действий безответственных чиновников, разбазаривавших валюту. С оглашением их фамилий и с сообщением о примерном наказании зарвавшихся Бриков.

Но 11 января никаких публикаций об этом деле в газете не появилось.

Зато в тот же день в казематах Лубянки расстался с жизнью Владимир Силлов. Что там с ним произошло, так и осталось неизвестным. ОГПУ ни перед кем не отчитывалось о судьбах тех, кто попадал в лубянские застенки. Даже (вспомним об этом ещё раз) когда учившаяся в Промакадемии Надежда Аллилуева, жена самого Сталина, узнала об аресте восьмерых своих однокурсниц, тотчас позвонила Генриху Ягоде и потребовала их немедленного освобождения, Ягода ей в ответ спокойно ответил, что помочь ничем не может, так как арестованные студентки скончались от какой-то инфекционной болезни.

В книге Бенгта Янгфельдта в связи со смертью Силлова сказано (в сноске мелким шрифтом), что «его имя исчезло и для современников и для потомков», и что впервые он был упомянут лишь в 1975 году «в статье французского слависта М. Окутюрье…»

Жаль, конечно, что Янгфельдт, так торжественно объявивший, что «многих из ближайшего окружения Маяковского» он «имел честь знать лично, некоторых из них – близко», не удосужился заглянуть в 13-й том собраний сочинений поэта, который вышел в свет в 1961 году. В конце его, в «Указателе имён и фамилий», на странице 538 напечатано:

«СИЛЛОВ Владимир Александрович (1901–1930), литератор».

И указаны страницы этого же 13-го тома, на которых эта фамилия упоминается:

«13:212,328,405».

Немного, конечно. Но лефовец упомянут. Причём в этом «Указателе» отсутствуют фамилии Бухарина, Сокольникова, Агранова, Горба. А Силлов есть! Так что янгфельдтовскую сноску из последующих изданий книги (если таковые предвидятся) лучше убрать, так как она дезориентирует читателей.

Но вернёмся в январь 1930 года.

Отношения между «женихом» Владимиром Маяковским, вернувшимся 11 января из Ленинграда, и «невестой» Вероникой Полонской, ждавшей его в Москве, неожиданно осложнились. Вероника Витольдовна писала:

«Наши отношения принимали всё более и более нервный характер. Часто он не мог владеть собою при посторонних, уводил меня объясняться. Если происходила какая-нибудь ссора, он должен был выяснить всё немедленно.

Был мрачен, молчалив, нетерпим».

Ещё бы Маяковскому не быть мрачным! Ведь ему было известно о том, о чём в советских газетах не сообщалось: о кончине в казематах Лубянки поэта Силлова.