Эдуард Филатьев - Главная тайна горлана-главаря. Ушедший сам

• Название: Главная тайна горлана-главаря. Ушедший сам
• Автор: Эдуард Филатьев
• Жанр: Биографии и Мемуары
• Год: 2017
• ISBN: 978-5-4425-0013-4

О Маяковском писали многие. Его поэму «150 000 000» Ленин назвал «вычурной и штукарской». Троцкий считал, что «сатира Маяковского бегла и поверхностна». Сталин заявил, что считает его «лучшим и талантливейшим поэтом нашей Советской эпохи».

Сам Маяковский, обращаясь к нам (то есть к «товарищам-потомкам») шутливо произнёс, что «жил-де такой певец кипячёной и ярый враг воды сырой». И добавил уже всерьёз: «Я сам расскажу о времени и о себе». Обратим внимание, рассказ о времени поставлен на первое место. Потому что время, в котором творил поэт, творило человеческие судьбы.

Маяковский нам ничего не рассказал. Не успел. За него это сделали его современники.

В документальном цикле «Главная тайна горлана-главаря» предпринята попытка взглянуть на «поэта революции» взглядом, не замутнённым предвзятостями, традициями и высказываниями вождей. Стоило к рассказу о времени, в котором жил стихотворец, добавить воспоминания тех, кто знал поэта, как неожиданно возник совершенно иной образ Владимира Маяковского, поэта, гражданина страны Советов и просто человека.

---

Писатель Валентин Катаев в книге «Трава забвения»:

«Я думаю, он уже понимал, что, в сущности, РАПП такой же вздор, как и Леф. Литературная позиция – не больше».

От этого внезапного и для многих неожиданного поступка Маяковского рефовцы (как о том записала в дневнике Лили Брик) находились «в панике». Наиболее употребительным словом у них по отношению к своему бывшему лидеру было «предательство». И Брики быстро нашли, чем этому «предателю» ответить.

Ответ экс-соратников

Павел Лавут предположил, что о намерении Маяковского вступить в РАПП его коллеги по Рефу узнали накануне открытия выставки «20 лет работы»:

«Накануне произошла, очевидно, крупная размолвка: Маяковский решил перейти в РАПП, а его соратники восприняли такую акцию как измену, и в их глазах Маяковский выглядел в ту пору чуть ли не ренегатом».

Возмущению ошарашенных членов Рефа не было предела. Николай Асеев об уходе Маяковского из Рефа написал:

«…все бывшие сотрудники Лефа, впоследствии отсеянные им в Реф, взбунтовались против его самоличных действий, решив дать понять Маяковскому, что они не одобряют разгона им Рефа и вступления его без товарищей в РАПП.

Нам было многое тогда непонятно в поступках Владмира Владимировича, так как мы не знали, что определяло эти поступки…

Нам казалось это недемократичным, самовольным, по правде сказать, мы сочли себя как бы брошенными в лесу противоречий. Куда же идти? Что делать дальше? <…> Идти тоже в РАПП? Но ведь там недружелюбие и подозрительность к непролетарскому происхождению».

Пожалуй, больше всех негодовал 23-летний Семён Кирсанов, с которым всего неделю назад (на открытии своей выставки) Маяковский демонстративно не поздоровался (не подал ему руки). И на конференции МАППа Владимир Владимирович сделал вид, что не замечает своего ученика.

В ответ Кирсанов сочинил стихотворение, в котором высказал всё, что думал относительно «предательского» поступка своего учителя.

Утром 8 февраля – в день, когда Маяковский собирался выступить в прениях по докладу о пролетарской поэзии – участники конференции знакомились с содержанием только-только вышедших газет. И на третьей (литературной) странице «Комсомольской правды» они обнаружили несколько до предела экспрессивных четверостиший под названием «Цена руки»:

«Дезертир, / бегущий / с фронта стройки,
мне – не друг, / а враг по крови нам.
И сейчас / кричащий эти строки
я /руки / такому / не подам!

Ренегат, / предавший дело класса,
ставший тылом / к будущим годам,
мне не друг! / Готов дыханьем клясться —
я /руки / такому / не подам!

Хитрый волк, / бежавший за границу
к банками / зажатым городам —
мне не друг. / Покуда жизнь хранится,
я /руки / такому / не подам!

Спекулянт, / снимавший сливки / с жизни,
мне не друг! / И этим господам,
брезгуя / прикосновеньем / к слизи,
я /руки / такому / не подам!

Если ж друг, / вчера нуждаясь / в друге,
а сегодня, / усмехая рот,
и держа / по швам / с презреньем /руки —
другу, / мне, /руки не подаёт, —

пусть / оскрёбки дружбы / копошатся!
Пемзой грызть! / Бензином кисть облить,
чтобы все / его рукопожатья
со своей ладони / соскоблить».

Под стихотворением, с которым ещё до публикации явно ознакомились Брики (и, надо полагать, Агранов), стояло имя автора – Семён Кирсанов.

Что тут можно сказать? Стихотворение страшное. В нём заключена, пожалуй, неменьшая сила презрения и ненависти, чем та, что была заложена Маяковским в пьесы «Клоп» и «Баня».

Сразу вспоминаются слова Петра Незнамова, который сказал про Маяковского:

«Он и С.Кирсанова ставил на ноги. Как он был внимателен к его росту! А к росту других? А как он был по-настоящему рад, когда впервые услышал, что рота красноармейцев шла и пела „Будённую“ Асеева. Он был рад вдвойне и за Асеева, и за расширение словесной базы поэзии».

Теперь его питомцы высказали своё отношение к нему.

Николай Асеев:

«Главное, что мы не представляли, как горько у него было на душе. Ведь он никогда не жаловался на свои «беды и обиды»».

Вряд ли Владимир Владимирович успел заглянуть в «Комсомолку» до своего выступления в прениях – иначе он наверняка ответил бы на этот поэтический выпад, на этот мощный безжалостный удар, изложенный в его же стиле – лесенкой.

Своим вступлением в РАПП Маяковский ошарашил не только своих бывших соратников-рефовцев. Его бывшие оппоненты (рапповцы) были ошеломлены не меньше. Бенгт Янгфельдт даже пишет, что в их рядах воцарились «переполох и растерянность». Один из лидеров РАППа, писатель Юрий Либединский, впоследствии писал, что они очень боялись «драчливого» характера Маяковского, но им льстило, что к ним присоединился такой выдающийся поэт.

Видимо, из-за этой растерянности руководства пролетарской ассоциации ничего торжественного в процессе приёма новых членов не было.

Александр Михайлов:

«Процедура приёма была скучной и унизительной для поэта. Он прочитал „Во весь голос“, прочитал без вдохновения, без подъёма. Рапповские наставники давали советы, как надо жить и о чём писать».

Вероника Полонская:

«Я много раз просила его не нервничать, успокоиться, быть благоразумным.

На это Владимир Владимирович ответил в поэме:

Надеюсь, верую, вовеки не придёт
ко мне позорное благоразумие».

Илья Сельвинский впоследствии любил цитировать Давида Бурлюка, повторяя написанные им в Нью-Йорке сторки:

«Острейший Илья Сельвинский, сотрясая по-австралийски дерево, на котором сидит Маяковский, говорит: „Крах футуристов не случаен“».

А Всеволод Мейерхольд в этот момент уже вплотную занялся постановкой «Бани». Актриса Мария Суханова вспоминала:

«Шёл январь-февраль 1930 года. Мы репетировали „Баню“ за столом с Мейерхольдом и Маяковским…

Был он в те дни светлый и радостный. Каждый день приходил в свежей сорочке и всё новые галстуки повязывал. Как-то мы вздумали пошутить по этому поводу: стали перешёптываться, подсмеиваться, косясь на галстук. Маяковский не выдержал:

– Ну, чего вы ржёте?

Кто-то робко сказал:

– Да вот галстук опять новый!

– Мало ли что – захотелось! – ответил он и сам густо покраснел.

Мы захохотали».

Как видим, Маяковский оставался всё тем же Маяковским, хотя начавшийся февраль добавил к делам, связанным с юбилейной выставкой и вступлением в РАПП, ещё одно не менее важное и ответственное дело – отправить за рубеж рвавшихся туда Бриков.

Семейная поездка

Уже больше трёх недель прошли со дня опубликования в «Комсомольской правде» статьи Маяковского, доказывавшей необходимость поездки «супружеской пары» за границу, но результатов не было никаких: британскую въездную визу им по-прежнему не выдавали, советские загранпаспорта – тоже.

Если отсутствие визы понять как-то ещё можно было (забюрократились англичане, с кем не бывает), то задержка с советскими паспортами была абсолютно не понятна.

В самом деле, достаточно убедительные объяснения этой «истории» отсутствуют. Основная (и, пожалуй, единственная) информация о ней исходит из дневниковых записей Лили Брик. А в них говорится, что обеспокоенные Брики решили обратиться «на самый верх». Кто именно подал такую идею, сказать трудно – никаких документальных свидетельств на этот счёт до наших дней не дошло. Известно лишь, что хлопотать за себя Брики направили Маяковского.

Аркадий Ваксберг заподозрил в этом очередной гепеушный трюк, написав:

«…заграничные паспорта Брикам всё не выдавали (будто бы), и Маяковский отправился к Лазарю Кагановичу (словно всемогущий Агранов в одночасье лишился своих полномочий), который только стал партийным боссом Москвы, сохранив за собой пост секретаря ЦК и выдвинувшись к тому времени на второе место в партийной иерархии – после Сталина».

Первая часть приведённой цитаты возражений не вызывает. Секретарём ЦК ВКП(б) Лазарь Моисеевич Каганович тогда действительно был. А всё остальное построено на сведениях, не соответствующих действительности. Ведь «на самый верх» Маяковский отправился в конце января, а «партийным боссом Москвы» (первым секретарём Московского комитета партии) Кагановича избрали только в апреле, то есть три месяца спустя. Утверждение, будто он занимал тогда «второе место в партийной иерархии» (да ещё и – «после Сталина»), тоже не выдерживает критики. Рядом со Сталиным в тот момент находились Молотов, Ворошилов и другие члены политбюро, известные стране намного больше Лазаря Кагановича, который числился тогда всего лишь кандидатом в члены этого партийного ареопага, войдя в его состав только летом 1930 года – после XVI съезда партии. Но даже и после этого Лазарь Моисеевич никогда не был «вторым» человеком в кремлёвском руководстве, занимая посты очень ответственные, но всё же третьестепенные.