Леон Баттиста Альберти - Книги о семье

• Название: Книги о семье
• Автор: Леон Баттиста Альберти
• Жанр: Философия
• Год: 2008
• ISBN: 5-9551-0240-X

Четыре книги Леона Баттисты Альберти «О семье» считаются шедевром итальянской литературы эпохи Возрождения и своего рода манифестом гуманистической культуры. Это один из ранних и лучших образцов ренессансного диалога XV в. На некоторое время забытые, они были впервые изданы в Италии лишь в середине XIX в. и приобрели большую известность как среди ученых, так и в качестве хрестоматийного произведения для школы, иллюстрирующего ренессансные представления о семье, ведении хозяйства, воспитании детей, о принципах социальности (о дружбе), о состязании доблести и судьбы. В России Л. Б. Альберти хорошо известен и изучается с давних пор: переведен его фундаментальный труд «Об архитектуре» и другие латинские сочинения об искусстве. Полный перевод «Книг о семье» на русский язык публикуется впервые.

---

Когда я, Лионардо, думаю о величии и известности этих знаменитых философов и о других, о которых ради краткости не стану упоминать, и когда я представляю себе их благочестие и целомудрие, а затем узнаю о том, насколько они подчинились игу любви и в какие дебри она их завела, то, согласись, Лионардо, мне не только становится легко признать правоту изречения, о котором с похвалой отзывались те же философы, что любовь – служанка богов, отвечающая за здоровье и благо молодежи, но и удостоверить ее божественную природу.

Не думаю, чтобы дружба таила в себе такие же способности, как и любовь, которая раздувает в пожилых сердцах молодое любовное пламя и направляет в такие низины вожделения и жажду повелителей во всей их надменной власти, превозносит на такую высоту презренного и безродного наемника, заставляет нас забыть о молве, забросить любые похвальные и славные занятия, ослабляет всякие родственные узы. Но я не хочу дальше углубляться в этот предмет, потому что боюсь, как бы тебе не показалось, что я отстаиваю свое собственное дело. Но имей в виду, Лионардо, сам я не влюблен, и хотя не испытываю на себе силу любви, знаю обо многом, что я прочитал и слышал от других, и считаю себя вправе принимать те несколько доводов, которые я привел и благодаря которым может показаться, что я слишком снисходителен в отношении любви и чересчур уверен в ее силе. Подумай, однако, каково было бы, если бы к этим доводам у меня прибавился блеск самой любви, который заставляет обожать и прославлять ее. Не сомневайся, что я тогда поставил бы любовь превыше всего на свете и называл бы ее самой достойной и божественной вещью.

ЛИОНАРДО. Мне нравятся твои старания и устраивают твои примеры, не потому, что они так уж убедительны, но они подтверждают, что ты действительно так учен, как я думал. Очень похвально, Баттиста, если ты собирался поупражняться со мной таким образом, но подумай, не лучше ли было объявить о том, что ты влюблен, и сознаться в своем заблуждении, чем доказывать, что любовь – не заблуждение. Поэтому я старательно опровергну каждый из твоих доводов, чтобы изменить твое мнение и избавить от любовного рабства. Я не нуждаюсь в том, чтобы порицать в твоих глазах неистовство любви, потому что уже приведенные тобой примеры должны вызвать у тебя отвращение к нему, и лишь по мере необходимости последую твоему плану, воспроизводя его по памяти. Но чтобы наше изложение велось более гладко, я назову это безумство, то есть чувственную любовь, влюбленностью, а человека, охваченного ею, буду звать влюбленным. Любовь же, свободную от похоти и соединяющую души достойным чувством благоволения, будем именовать дружбой. Тех, кто охвачен таким достойным и благородным чувством, назовем друзьями. Другие виды любви, которые относятся к родственникам, станем называть отеческой или братской, смотря по обстоятельствам.

Вернемся теперь к нашему спору, в ходе которого ты, желая приписать любви силу, власть и почти божественные свойства, очень подробно рассказывал о всевозможных безумствах разных влюбленных, как будто бы нам требовалось определить, кто из древних был самым неистовым и безумным, или как будто в наши дни не было таких же примеров любовного неистовства, которое охватывает людей в молодости. Но пусть будет по-твоему. Пусть все влюбленные будут охвачены этим неистовством, о котором и без предостережений Катона всякий знает, каково его воздействие на слабые и неустойчивые умы, ибо охваченный им покидает себя самого и отдает себя на милость другого, что и свидетельствует о заблуждении и великом, неизмеримом безумии. Ведь все достойные в жизни людей вещи, ради которых каждый благоразумный человек тратит свои силы и чтобы приобрести их готов принести в жертву даже свою кровь и жизнь, влюбленный, я бы сказал, ставит ниже своего похотливого и грязного вожделения, не боясь дурной славы и пренебрегая самыми благочестивыми узами ради исполнения своих низменных желаний. Как мы назовем это, Баттиста, силой любви или пороком больной души и порывом извращенного рассудка? Кто заставил любить тебя, Антиох, или тебя, Птолемей? Прекрасная внешность, привлекательный нрав? Нет, – малодостойное и неумеренное вожделение. Какая сила заставила впасть в разврат тебя, Помпей, и тебя, восточная царица? Излишнее сердечное благоволение? Нет, – недостаток благоразумия, суетность суждения, ваше вопиющее заблуждение. А ты, Катилина, каким образом дошел до своей необыкновенной жестокости? Причина ее не божественный огонь и пыл, нет; это твое огромное животное сладострастие. Любовь плодит не ненависть, а доброжелательство, не обиды, а благодеяния; не неистовство, а смех и шутки. Так не приписывай этой любви излишней власти, ибо мы принимаем ее по доброй воле, отказываемся от нее по собственному разумению, а следуем за ней по чрезвычайной глупости.

Животные, подстегиваемые природой, не могут сдерживать себя. Значит, таковы и люди? Разумеется, но только те, у которых ума и рассудка не больше, чем у животных, так что они не в состоянии различать бесстыдство и порок и избегать их, они не склонны ценить те людские добродетели, которые настолько нам свойственны, что из всех животных на Земле природа наделила ими только нас. Разве возможно было поставить человека над прочими животными, тупыми и дикими, и даже отделить его от них, если бы он не отличался от них превосходством души, светом разума, который позволяет ему понимать и различать достойные и недостойные вещи, избирать с помощью доводов рассудка похвальные и избегать порицания? Равным образом, руководствуясь благоразумием, он склонен любить добродетель, питать отвращение к пороку, воспитывать в себе тягу к обретению с помощью достойных поступков известности и одобрения, а также сдерживать и обуздывать все свои низкие влечения умом, недостаток которого делает глупым. Если ты лишишь человека возможности пользоваться разумом, в нем не останется ничего, что отличало бы его от прочих животных, диких и бессмысленных, которые без настоящего рассуждения, только вследствие природного побуждения к размножению, хотя и оно не чуждо смысла, подчиняются своим влечениям. Однако человек, вовлекающий себя в вожделение не просто ради удовлетворения природной потребности, но стремящийся к пресыщению и доходящий до отвращения, вновь и вновь возбуждает себя и без конца разжигает в себе это противоестественное – ибо вызванное добровольно, – поверхностное и скотское влечение, воспламеняя себя тысячью поощрений, шутками, смехом, пением, танцем и легкомыслием, – не кажется ли тебе, что он заслуживает в этом резкого порицания и осуждения наравне с самыми презренными и ничтожными скотами? Есть ли кто настолько глупый и безрассудный, что не признает истинным позором и преступлением нарушать дружбу, извращать родство и пренебрегать всеми правилами? Трудно найти такого развратника, который не отступил бы от своих самых пылких постыдных и предосудительных влечений и желаний и не променял бы похоть на пристойность, предпочтя любви дружбу. Наша человеческая природа была бы слишком жалкой и слабоумной, если бы мы были вынуждены всегда преследовать наши любовные желания. Наша участь была бы слишком плачевной, если бы под действием любви мы были бы вынуждены отвратить свои главные помыслы от благопристойности и забыть о благочестивых узах родства и дружбы.

Разве твой столь влюбленный Помпей не оказывал всегда предпочтение дружбе? Вспомни, что он допустил Геминия познать прекрасную Флору, великолепно представленную в храме Кастора и Поллукса как образец божественной красоты, хотя сам пылал страстью к ней[33]. Таким образом он гораздо сильнее хотел удовлетворить желание своего друга, чем утолить свою собственную пылкую любовь. Таков, Баттиста, долг, такова краса и доблесть дружбы, которые у благоразумных людей всегда перевешивают любое неистовство сладострастной любви. Простая и подлинная дружба, как видишь, щедра и имеет обыкновение передавать и дарить друзьям не только вещи, но и самые, как ты назвал их, божественные чувства, обделяя ими себя, уступать их тому, с кем человек связан узами верности и дружелюбия. Но любящий движим не рассудком, а неистовством, и если и хочет тебя возвеличить, украсить, сделать счастливым и благополучным, то прежде всего ради собственного удовольствия и наслаждения; не для тебя, а для себя самого. Это так. Притом не только истинная дружба, побеждающая влюбленность, но и та иная любовь, которая возникает между близкими, с моей и с любой другой точки зрения кажется предпочтительной по сравнению с твоей глупой и неистовой влюбленностью. Отцы любого возраста и даже старые, изнуренные опасностями и лишениями, зарабатывают на жизнь и на пропитание своей семьи и не дают себе отдыха. И чем старше они становятся, тем с большей заботой и старанием предаются трудам, чтобы оставить своим детям как можно больше богатств, и потому часто обделяют себя, дабы угодить и обеспечить своих. Припомни-ка историю той матери в Риме, которая стоя на воротах городской стены встретила своего сына, по слухам погибшего вместе со многими другими в известной кровавой битве гражданской войны, на Тразименском озере. Видя его живым и здоровым, она так обрадовалась, что от сильного чувства испустила дух и скончалась. Что же, страстную любовь и удивительную привязанность этой благочестивой матери ты поставишь ниже твоей божественной влюбленности? Там неистовство, здесь разум; там порицание, здесь хвала; там порок, здесь достоинство; там жестокость, здесь милосердие.